Наследство полностью

— Да, приходится много ездить. Иначе невозможно. Я устаю как собака. Иногда в день бываешь в четырех-пяти местах.

— У нас теперь гораздо больше денег, чем когда он работал, — улыбнулась она. — Нам помогают. Но из этих денег ничего все равно не остается. Все время эти такси, пьянство. Один Иван чего стоит, когда они соберутся вместе.

— Ну хватит, довольно, — оборвал Хазин. — Ты все это расскажешь своим подругам, Ире и Оле, нам это не интересно.

Присев на краешек стула к Турчинскому, она замолчала.

— Сейчас, понимаете, самый такой интересный момент, — начал Хазин, едва они выпили по полстакана, чтобы согреться. — Сейчас возникла качественно новая ситуация.

Турчинский знаком напомнил ему насчет подслушивающих аппаратов, Хазин кивнул, но сейчас все равно не мог не рассказать об этом «новом качестве», чтобы доказать и им, и жене, что все это не напрасно — и суета, и безденежье, и голодные дети.

— Видите ли, — он приглушил голос, но говорил так, словно должен был убедить не только их троих, а и еще кого-то. — Я начну немного издалека. Чтобы вам была ясна объективная закономерность… Мы уже давно изменили отношение к загранице… Прежде нам представлялось, что там только сидят и ждут, пока (…), что они так же, как и мы

(…). Но теперь мы вдруг увидели, что это далеко не так. На это можно реагировать по-разному, но в целом мы должны признать, — он говорил теперь так, будто уже диктовал секретарше, — что русские мыслители, знавшие Запад и утверждавшие, что он гниет, были в чем-то правы. Митя Каган довольно верно это ощущает, утверждая, что Запад эгоистичен. У них свои домашние проблемы, и они вовсе не столь охотно, вернее, не столь безоговорочно готовы заниматься нашими делами. Интерес у них, правда, некоторый имеется. Но у них есть определенные традиции, подходы, — мы в этом убедились…

Турчинский снова показал ему на потолок, но теперь Хазин только небрежно и презрительно отмахнулся и продолжал громко, почти в полную силу:

— Так вот. Одним из наиболее важных недостатков нашего дела было то, что до сих пор им с той стороны занимались главным образом случайные люди. Какие-то Васенькины знакомые студенточки, приятели этих студенточек, ну несколько, может быть, людей посолидней, но опять же все это на уровне дилетантства. Как вы знаете, мы сошлись также с иностранными корреспондентами. Там есть неплохие ребята, Бобби, Гарри, — он усмехнулся в усы, подчеркивая, что отлично сознает условный и несерьезный характер этой дружбы. — Нет, нет, они неплохие ребята, — возразил он, скорее сам себе или опять кому-то еще, потому что присутствующие с ним не спорили. — Но все это так или иначе дилетантство. Они, естественно, нашими делами интересуются, но у них есть и свои задачи, в том числе — не вылететь отсюда раньше времени, и с этим нужно считаться. Потом, большинство просто не понимает ситуации, не знает толком языка, общается не с тем, с кем нужно, с какими-нибудь филистерами, и набирается понимания нашей жизни у них. Эти контакты ведь не запретишь, — в тоне его послышалось как бы некоторое сожаление. — Словом, теперь мы не так наивны и знаем, что такое иностранец, — помолчав, заключил он.

— Так в чем же новое качество, в этом? — спросил Вирхов, видя, что тот погрузился в раздумье.

Хазин вскинул голову:

— Нет, конечно. Как раз вчера тут впервые, как раз на том самом месте, где сидит господин Турчинский, — сострил он, — появилась фигура принципиально нового типа, так что ты некоторым образом должен еще чувствовать его тепло своей ж…, — сказал он, захмелев, но тут же спохватился и зашептал так, что они едва разбирали по губам: —…Новая фигура. Человек, который специально поставил своей целью заняться нашими делами, посчитал наши интересы своими и, главное, располагает для этого возможностями. Тут дело не в деньгах — в идеях. Общение на идейном уровне! То есть, я хочу сказать, это не обычное доброхотство, а нечто иное. Понятно? То есть это, видимо, какой-то Комитет. Понятно?

Он схватил клочок бумаги и написал: «Комитет».

— А ты в этом уверен? — поинтересовался Турчинский — без особого недоверия, но как человек опытный и не склонный к поспешным решениям.

Хазин поморщился:

— Соображения конспирации диктуют такие вещи лучше не говорить, но вам можно. Дело в том, что его привел вчера… — Он написал: «Мелик», — К Мелику у нас отношение у всех, наверное, одинаковое. — Он вопросительно посмотрел на Вирхова. — Я этого христианского ханжества терпеть не могу. Да и ты, я знаю, тоже, — сказал он Вирхову. — Ты интересуешься этим, это другое дело. Мне это тоже небезразлично, ты, я думаю, в этом не сомневаешься… Но Мелик, как мне кажется, только в этой косности остаться не может. Я это хорошо вижу. Он тянется к нам, он при всем том, что мы с ним часто не сходимся, шире этого клерикального (…) фарисейства. Оно ему самому претит. Ведь интеллигентный советский верующий — это совершенно особая формация. Мелик не таков. Не-ет.