Наследство полностью

— Ты несколько увлекся, — рассерженно прервал его Мелик. Лев Владимирович вскинул на него живые глаза, на миг сверкнувшие. Мелику стало не по себе.

— А тебе чего нужно-то? — спросил Лев Владимирович, придавая взору снова прежнее дурашливое выражение. —

Ах, да, ты все об этом, об загранице… Так я и говорю, — в том же темпе переключился он, — я и говорю, что вы все идиоты. Что вы, какая вам заграница, кретины! Кому вы там нужны! Сидели бы уж лучше здесь и не рыпались. Ведь вы же там не сможете жить, дурачки. Вы должны Бога благодарить, что здесь живете. Вы же ни х… тут не делаете, кантуетесь, языками мелете туда-сюда и еще жалуетесь. Свободу вам подавай, свобода вам нужна! А зачем вам свобода? Да и потом, разве у вас ее нет? — сказал он уже спокойнее. — Ну вот ты сам, посмотри на себя, как ты живешь. Ты же свободный человек! То туда пойдешь, то сюда, то там поднесут, то здесь, то у того перехватишь, то у другого. Попы твои тебя к себе не подпускают? Так радуйся. Такое на себя взвалить. Пожрать, выпить дают — и хорошо. А там?! Там уже за так не выпьешь. Там сразу: вифиль копеек? Битте-дритте! Там сразу за горло! Эх, милый, и там тоже люди.

— Я и не собираюсь там бездельничать, — возразил Мелик. — И ни о какой такой свободе я не мечтаю. Единственное преимущество, которое я там вижу, состоит в том, что, как мне кажется, там можно заниматься тем, чем ты хочешь, и получать за это деньги. В этом смысле там действительно существует свобода. Это несомненно. Вот ты сам, например, неужели ты не веришь, что там мог бы делать то, что ты делаешь, гораздо свободнее, лучше и получал бы за это больше?..

Он недоуменно замолчал: реакция Льва Владимировича на эти слова показалась ему в первый момент странной: тот неожиданно как-то ссутулился, по-обезьяньи скорчился, согласившись что-то уж слишком быстро, печально усмехнулся.

«Значит, то, что я предполагал о нем, — правда, — догадался Мелик. — Да, похоже, что там он действительно этим заниматься не сможет лучше, чем здесь».

Лев Владимирович сидел с немного отсутствующим, рассеянным видом, глядя куда-то в сторону, живые картины его настоящей деятельности, вероятно, представали сейчас ему там, на желтой кафельной стене над газовой плитой.

— А, все это х…я! — выругался он, встряхиваясь. — Все это пустословие. И в свободе вы ничего не понимаете. Вы все хотите от самих себя убежать, потому и придумываете себе игрушки. То Церковь, то Америка. Сионизм теперь тоже еще. Сионисты х…вы. От самого, себя не убежишь, мой милый. Ни в Церковь, ни в Америку. Вы все врете, себе, самих себя стараетесь одурачить. Ничего, это вам удается, надо признать. Удается. Я, впрочем, и сам отдал этому немало, пока понял, что это все х…ня! По мне сейчас, будь ты хоть кто, понимаешь? — но только помни все время, кто ты есть, познай самого себя! Вот это великий лозунг! Мне Сократ теперь нравится очень. Познай самого себя, — торжественно повторил он, подымая палец. — Не забывай о себе ничего такого! Вот. А вы все стараетесь о себе забыть как можно больше, вытесняете. Делаете вид, будто ничего не произошло. И ты знаешь, — задумался он, удовлетворенно поглаживая длинной своею рукой плешивую седую голову, — у кого я научился этому? Не поверишь. У Таньки! Ха-ха-ха. Не веришь, да? Потому что она первая все забывает, хоть память у нее знаешь какая. Но научился у нее. Потому что она как буйвол! — вдруг зарычал он, ударяя ладонью по столу. — Как танк! Напролом! Напролом ходит. Это все штучки — тоненький голосочек, кресты, поклоны, а на деле — танк! Мотор. Как машина идет. Не в ярости, а так, напролом, через тебя. Потому что ты для нее не существуешь. Тебя нет, ты меня понимаешь?! И вот тут я вдруг постиг для себя…