Андрей получил письмо от сестры. Та сообщала, что много работает в хирургических клиниках. Недавно сделала сложную операцию в институте травматологии и ортопедии. Как и в предыдущем письме, вскользь упоминала о своем бывшем муже. Эти ее скупые строки были самыми невнятными. За ними брат никак не мог уловить ее отношение к Жогину. Да и сам Андрей еще ничего подумать не мог о не известном ему человеке. Но как только пробовал вообразить, что вместо Кедрова будет тот, другой, не ясный и не известный ему, все в нем протестовало против того, другого. Почему-то само появление Жогина, когда у Нади и Дмитрия вроде все наладилось, казалось излишним. Думать так было, по меньшей мере, бестактно, а если разобраться, то и бесчеловечно, но Андрей ничего не мог поделать с собой. Он хотел сестре лучшего, но не знал, где оно. Да и сам он находился в крайне неопределенном состоянии. О его отношениях с Манефой знала бригада. Петр Петрович Коноплин, бывало, нет-нет да и обронит, как бы невзначай: «Наш-то стахановец, значит, загулял». Реже стало мелькать в газетах имя машиниста Сурнина. Только, кажется, Фрося, как и всякая жена, дольше всех находилась в неведении. В последние дни она тайно упивалась своим новым успехом: на очередных выборах в завком ни одна рука не бросила против нее бюллетень. Андрей как-то глубоко не задумывался о влиянии этих маленьких побед жены на свою жизнь. Как и должно быть, вместе с ней радовался. Только в последние годы обнаружил, что всякая такая победа вызывала у Фроси новое рвение в делах, унося последнее тепло из дома.
Письмо к Наде Андрей начинал не один раз. Не то, не те слова… И он комкал, бросал листок, начинал все сначала. Пробовал что-то написать о Жогине, но все было мелко: советовать вернуться к нему или забыть — одинаково нелепо. Где его былая уверенность в бесспорности своих суждений? И все же он нашел, что сказать о бывшем муже, не сказать он не мог. «Жогина обижать не следует, — написал уверенно вроде бы ничего не значащую фразу. — Не спеши судить его и себя. Время покажет. Днями был Дмитрий. Волнуется что-то: Он должен все знать…» Написал и опять отложил. «Советы, советы: должна, должен… А сам-то как? Кто мне посоветует, поможет принять решение? Что я должен сказать Фросе и почему ничего не говорю?»
И когда он стал писать о себе, Фросе и Манефе, письмо пошло быстро, наверно, потому, что он делился с сестрой своей болью и своей радостью, своим счастьем и своей бедой.
«Знаю, ты осудишь меня. Верю, тебе по-прежнему дорога Фрося, может быть, как мать, дорога. И ты что-то имеешь против Манефы. Но ничего я с собой не поделаю, потому что это сильнее меня. Подумай — сильнее меня!»
Он отложил письмо и взглянул на часы. Пять! За окном обуглились сумерки. У кинотеатра «Колизей», как они договаривались, наверно, его уже ждет Манефа. Они войдут в зал после третьего звонка и в темноте сядут на свои места. Черт возьми, им всегда надо скрываться! Когда это кончится?
В эту зиму город был завален сугробами. Снег не успевали убирать, и Андрей бежал по тротуарам, как по траншеям. Вот и старый деревянный «Колизей». В войну тут был временный Дворец пионеров. На фасаде, в фойе да и в зале еще оставалась роспись на детские темы. У кинотеатра, на широкой деревянной парадной лестнице, где толпились люди, Андрей сразу же увидел Манефу. Голубовато-белый заячий воротник и шапка делали ее сказочной снегурочкой. Она стояла под васнецовскими тремя богатырями, переделанными на современный манер: в белых полушубках, в русских шапках, с автоматами в руках, богатыри уверенно сидели на своих конях.
— Давно? — спросил он с волнением, подходя и беря ее за руку. — Замерзла?
— Нет, только что, — ответила она. — Не замерзла…
— С каким же ты приехала?
— С утренним. Мне не сиделось дома, и я поспешила. Прошла по твоей улочке. Позвонила в депо. Ты, сказали, отдыхаешь. Еще раз прошла. Тебя нет! А потом обедала у Симы, и мы немножко гульнули. И за тебя выпили, и за Надю. Муж у Симы забавный, бывший матросик…
Он видел, что Манефа вовсе не об этом хотела ему рассказать, и он хотел спросить ее вовсе не о том, о чем спросил. И это повторялось всякий раз, когда они встречались, было глупо, как-то по-мальчишески, вовсе не так, как подобает встречаться им, взрослым людям.
— Пошли, — потащил он ее за руку, — в зал. Будем сидеть на виду у всех. К черту! Не робей, воробей!
Она уперлась:
— Что ты, Андрюша! Не надо… Погоди же! Я хотела тебя покормить. Пироги с грибами. Сима говорит: бесподобные.
— Ну что ты тут… Пошли… Там и закусим…
