Не привыкли тут обращаться к врачу. И врач не шел к больным. И это пресловутое «пройдет»… А надо, чтобы мы всё знали о тех, кто у нас на участке живет. А у нас даже рентгена нет, чтобы обследовать.
— Не сразу сказка сказывается, Надежда Игнатьевна. И что поделать? Все так работают.
— Вот и скверно, что так. Привыкли! И я привыкну, думаешь?
— Всякое бывает… Устают люди, сдаются.
— Ты права, устают. И мне тяжко. Вроде никогда я не чувствовала себя такой беспомощной. Ни тогда, когда впервые взяла в руки скальпель. Ни тогда, когда провела первую самостоятельную операцию. Ни тогда, когда были самые безнадежные случаи, как у того бойца с вырванными мышцами предплечья и разрушенным локтевым суставом. Был у меня, Зоя, такой случай на фронте. Спасла руку, а была безнадежна. У хирурга, если он не круглый дурак и взялся за свое, а не чужое дело, много, ох как много зависит от везения, а везение это все та же одержимость, подготовленность, способность быстро ориентироваться и принимать решения. Ну, а кто нам поможет, чтобы та женщина, скажем Катерина Филенкова, приходила в самом начале болезни, а ее тогда, когда уже поздно? Прежде врач должен к ней прийти. Но разве ко всем придешь? Где взять такие силы? Ездить, ездить, не слезая с коня? Но конь всего один на всю больницу, мерин Тиша, и тарантаса даже нет. Кто бы научил сидеть в седле. Седло видела на конюшне — должно быть, пристрастие и память о войне Васи-Казака… Что делать, с чего начинать, Зоя? Вы не просто старшая сестра, а еще и парторг. Комиссар или замполит, можно сказать.
Зоя поправила укладку косы на затылке, распрямилась.
— Как секретарь парторганизации, я пришла вам сказать: поезжайте поскорее в область, берите направление, потом в райздрав, а потом в райком. Дрожжина, секретарь, уже звонила и спрашивала: что, говорит, у вас за партизанка объявилась?
— Так и сказала — партизанка?
— Так. А ведь похоже.
— Пожалуй…
— И без зарплаты скоро останемся. Хорошо, есть чеки, еще Михаил Клавдиевич подписал.
— Да, я об этом и не подумала. Надо ехать в Новоград.
Едва они закончили разговор, вбежала Лизка Скочилова, выпалила, как с перепугу:
— Долгушина собралась уходить!
— Уходить? Как это уходить?
— Муж ей одежду привез… Ну, она оделась…
— Что за шутки, Лиза?
— Да никакие не шутки, Надежда Игнатьевна. Тут у нас такое бывает. Придешь на дежурство, а больной или больного и след простыл. Огороды приспели, страда, капусту рубить… А теперь вот сенокос.
— Позови мужа. Он еще здесь?
— Здесь.
Вскоре к окну кабинета главного врача, путаясь костылями в высокой траве, приковылял Долгушин.
— Заходи в кабинет, Алексей. Что же через окно поведем разговоры?
Инвалид нервничал: костыли его громко стучали в коридоре. Не успел он войти и сказать слова, как услышал тихое, но властное:
— А еще солдат-гвардеец!
Надя увидела, как руки Долгушина вытянулись вдоль костылей, а подбородок вскинулся. Ага, в нем еще жив солдат! Но тотчас он опомнился, сказал с укором:
— Надежда Игнатьевна, да вы что? Какой я солдат?
— Ты где был ранен? Под Харьковом? Так… Тебя кто вынес с поля боя? Санитар? Ах, земляк! Если бы не вынес, каюк бы тебе. Так? А ты вот бойца бросаешь на поле боя. Непонятно, какого бойца? Жену свою, Дарью. Увезти ее домой — все равно что бросить под огнем врага раненого друга. Она еще не окрепла, рана еще не закрылась, а ты ее домой.
— Надежда Игнатьевна… Да разве в войну в таком виде работали? На карачках ползали, а она благодаря вас все же встала. Хоть ребят будет дозирать. Совсем оголодали, малые.
— Ты солдат, Долгушин! А солдат должен все понимать с полуслова.
— Какой я солдат! — опять отмахнулся Долгушин.
— Ты солдат и никогда, никогда не перестанешь им быть, как и я никогда не перестану быть военным врачом. К твоему сведению, я майор медицинской службы…
— Надежда Игнатьевна…
— Всё, Долгушин! А если по-человечески, ты меня обидел.
— Надежда Игнатьевна, да я скорее последнюю ногу заложу, чем вас обижу. Да вы не знаете…
— Тогда иди! И больше здесь не бесчинствуй.
— Обещаю… — после молчания проговорил Долгушин. — Хотя, поверьте, Надежда Игнатьевна, дома ей покойней было бы, при семье. Здесь она только мается.
Надя не ответила. Может быть, и покойнее, кто знает?
Долгушин молча повернулся, как это он привык делать, переставив костыли и крутнувшись на одной ноге, и вышел.
«Узнать бы, как они живут, — подумала доктор, провожая его взглядом. — Ясно, если бы Дарья была покойна, куда быстрее пошло лечение, ходчее, как тут говорят. Новая среда, новая психология. И что же? Нужна гибкая медицинская психология или изменение психологии среды. То и другое…»
