В повести «Наследство», посвященной памяти матери «Николай Самохин сумел, ничуть не впадая ни в полемический пафос, ни в фальшивое умиление, показать, как непросты на самом деле так называемые "простые люди", как прочно бывают укоренены в них понятия о порядочности, справедливости, долге. В повести "Наследство" использованы отрывки из рукописи матери, решившей на склоне лет зафиксировать (вдруг пригодится кому-то?) опыт прожитой жизни. Первые абзацы приводятся без правки: со всеми ошибками, сливающимися воедино словами, без знаков препинания. Само заглавие звучит так: "Воспоминания о своих прошлых лет". И все-таки читая эти страницы (в дальнейшем уже бережно отредактированные сыном) понимаешь, где лежат истоки самохинской интеллигентности.» (И.Фоняков)
В последнее время Артамонов стал бояться междугородных телефонных звонков. Не вечерних — вечером, из-за четырехчасовой разницы во времени, обычно звонила Москва, редакция какая-нибудь — газеты или журнала. К этому он привык. Боялся дневных, особенно утренних. Мать, которая жила в соседнем городе (десять часов ночным поездом), была очень плоха, да и возраст уже — восьмой десяток, и Артамонов, тринадцать лет назад схоронивший отца, знал: рано или поздно подкараулит его печальная неизбежность. В последний год особенно нервничал, гипнотизировала эта цифра — тринадцать.
И роковой звонок раздался. В очень неподходящее время. Было девятое ноября, праздничный еще день. Артамонов накануне лег поздно, перечитывал накопившуюся почту — вечно на эти праздники надеешься: вот уж разгребу гору. Проснулся он, поэтому, в половине одиннадцатого — и опять к столу. Только вставил в машинку чистый лист, отстучал первую строчку, как вдруг — трррр!
И сразу же рыдающий голос сестры:
— Тимоша!.. Мама!..
— Когда? — спросил Артамонов.
— Ой, ничего не знаю. Только что Константин позвонил — она ведь к нему уехала на праздники, в деревню. Ох, говорила я ей…
— Ладно, — сказал Артамонов. — Выезжаю.
Из кухни уже бежала жена. Глаза у нее были круглые, встревоженные — она за него испугалась. И тоже: «Тимошенька…»
— Ну-ну-ну-ну, — придержал ее Артамонов. — Спокойно… Надо ехать. Я еду.
— И я с тобой! — категорически сказала жена.
— А Полинку куда? — спросил Артамонов.
— Дедам оставим. — Жена имела в виду своих родителей. И тут же догадалась: — Позвони Михе.
Миха был сыном Артамонова от первого брака, учился в университете, жця в научном городке, в общежитии — это от города тридцать километров.
Артамонов набрал номер общежития, попросил пригласить сына.
— Михаил, — сказал, когда сын откликнулся. — Баба Кланя умерла.
Миха на том конце молчал.
— Але! Слышишь? — повысил голос Артамонов. — Мы с Оксаной сегодня выезжаем. Ты как?
— Еду, — сказал Миха.
Как все стремительно. Артамонову представилось это неким жестким треугольником, начертанным короткими взмахами: раздался звонок у сестры; она тут же, по автомату, — ему; он — Михе. Все. Пять минут.
Артамонов побежал на железнодорожный вокзал. Лететь было рискованно: зима пришла точно по расписанию, восьмого лег снег. И сегодня еще продолжало сыпать и сыпать — видимости никакой.
Конечно, не оказалось билетов. На этом коротком «плече» перед праздниками и в конце их всегда так. Наладились люди ездить в гости: десятка туда, десятка обратно — и гуляй три дня у родственников или друзей.
Телеграммы у Артамонова не было. Пришлось ему вынуть журналистское удостоверение.
— Хоть стоячие, девушка! — взмолился он.
— Да я вам верю, — сказала кассирша (видать, лицо у него было убедительнее любого документа). — Хотя находятся, знаете, и такие, что всех родных готовы перехоронить, лишь бы уехать… Но честное слово… Ну, подождите — вдруг что-нибудь.
Как по заказу, это «вдруг» и подтвердилось. Вошла в кассу — с той стороны — дама, сказала:
— Возврат. Три места. Капитально люди загуляли.
Артамонов вышел из здания вокзала в снегопад. Делать больше было нечего.
Предстоял тяжелый день: поезд уходил только в десять вечера.
В левой стороне груди словно закаменело. Давило глухо и больно. Вот ведь ждал, готовился, приучил себя к мысли, что рано или поздно это случится, — а скажи ты!
«Выпить надо бы», — подумал Артамонов.
Но — на дверях винных отделов магазинов приклеены были объявления: «Закрыто на профилактику»…
«Служба охраны здоровья», — сообразил Артамонов, вспомнив, что завтра — первый рабочий день после затянувшихся праздников.
Он брел бесцельно.
И вдруг встал. Что такое? Что было-то? До звонка еще? Ведь он просыпался. Ну да! Часов в девять или в половине девятого вдруг открыл глаза — будто его кто шилом кольнул. Полежал, полежал и решил доспать. А отчего все же проснулся-то?.. Артамонов вспомнил отчего. Отец ему приснился. Приснился какой-то очень молодой, живой, с гладким лицом. Стоял в огороде, привалившись спиной к плетню, весело говорил что-то…
Отца Артамонов видел во сне часто. И вот, интересно: пока отец живой был — не снился вовсе, а как умер — началось. Отчего это? Кровь, что ли, заговорила, гены? Особой близости у них с отцом не было. Какая там близость — он и видел-то его не часто: отец уходил на работу потемну и потемну возвращался. Как воспитывать детей, он понятия не имел. Артамонова один раз, правда, «повоспитывал» — огрел веревкой. Показывали в клубе кино «Рядовой Александр Матросов». Пацаны этот клуб-барак брали штурмом. Артамонов на один сеанс не попал, на второй, проник только на последний, со взрослыми, прополз, можно сказать, на карачках. Ну и, конечно, вернулся домой за полночь.
