Стоило ещё доскочить до Гремячки, но времени уже в обрез – надо ехать на комплекс, посмотреть, как организовали бригадиры вывозку навоза. Но едва он пересёк проходную, его окликнули. Секретарша из колхозной конторы бежали за ним, размахивая руками.
– Что случилось, Симочка? – спросил, когда она, запыхавшись, подбежала ближе.
– Ой, Евгений Иванович, еле сыскала вас, – выпалила она, – там в конторе вас мальчик дожидается.
– Какой мальчик?
– Говорит, сын ваш, Серёжа. Он вас уже часа два ждёт! Сын сидел в сквере около правления и, наверное, не узнал сразу отца, а когда узнал – побежал навстречу, вихрастый, взлохмаченный, повзрослевший парнишка. Он прижался к нему, и казалось, теплота его тела проникла в душу, начала растапливать стылый осадок последних дней.
Потом они присели на скамейку в сквере, и Серёжка, по-взрослому в упор смотревший на Боброва, рассказывал, как он добирался до Осинового Куста в душном автобусе.
– Не страшно было в дорогу одному пускаться?
– Ты что? – засмеялся Серёжка. – Меня вроде за маленького принимаешь? Мне уж одиннадцатый год, в пятый класс пойду.
– Всё равно маленький.
– Ну да, скажешь… Мы в пионерском лагере в «Зарницу» играли в лесу, там, знаешь, какие ёлки мохнатые, страшные, а никто не испугался, когда в атаку шли…
– Ты что, уже в пионерском лагере побывал?
– Сбежал. – Серёжка усмехнулся. – Надоело, и сбежал…
– А мать не ругала? – спросил Бобров и смутился. Как-то муторно стало на душе, будто только он один виноват, что они расстались и у Серёжки отца не стало. Но сын смущения этого не заметил.
– Нет, не ругала, – сдержанно ответил он и добавил рассудительно: – Да и за что ругать? Жить там тоскливо, домой тянет, голодновато. Я специально на спортивных штанах карман пришил, чтоб хлеб после обеда прятать.
– А ко мне сам решил приехать? – спросил с тревогой Бобров.
– Сам, а кто ж ещё? Мамка, правда, не пускала. Только я сам захотел, понимаешь? – У Серёжки помрачнел взгляд. – Захотел и поехал…
– Соскучился?
– Ага, соскучился…
– Ну мать как?
Серёжка размеренно, как-то не по-детски осознанно сказал после долгой паузы:
– Раздражительная она какая-то стала. Кричит много.
– Может, ты её обижал?
– Нет. Я нормально веду себя, учусь хорошо, по улицам не гоняю. Только иногда на велосипеде катаюсь, и то редко.
– Ладно, – сказал Бобров, – пойдём обедать. Ты небось есть хочешь?
– Ага, – засмеялся Серёжка. – Как волк.
Они обедали в колхозной столовой, и Бобров явственно ощущал, как рождается в нём новое, неведомое раньше ощущение духовной близости вот с этим вихрастым человечком, лихо уплетающим сейчас кислые щи. Ощущение это приглушило боль тягостных потерь.
Вечером к ним домой заглянул Степан. Он возвращался с работы, перемазанный, усталый, но при виде Серёжки заулыбался во весь рот:
– Вот так радость, Женя!
Серёжка на кухне чистил картошку, и это тоже понравилось Степану:
– Да он ещё и помощник! Ты где же этому научился?
– В пионерском лагере, – ответил Серёжка.
– Ну, теперь ты весело заживёшь, Женя, – рассудительно сказал Степан. – Мои девчушки, когда матери дома нет, – первые помощницы.
– До школы немного времени осталось… – пробормотал Евгений Иванович.
– А при чём тут школа? В школу Серёжка может и здесь ходить. Как, Серёжка, останешься у отца?
– А можно?
– Чудак человек, – за Боброва сказал Степан. Почему же нельзя? Школа у нас – любой городской не уступит, трёхэтажная, учителя знающие. Зимой я тебе валенки сваляю, тёплые, как печка. Ходил когда-нибудь в валенках?
Серёжка отрицательно закачал головой, а Степан продолжал:
– Вот видишь… А ещё мы с тобой на зимнюю рыбалку будем ходить. На зорьке… Эх, золотое времечко! Глядишь на лес, а он как будто пожаром вспыхнет – солнышко, значит, на свет божий выбирается. А на восходе – самый злой мороз, колется тысячью иголок. Но окунь клевать начнёт – и забудешь про всё на свете: и про колотун-мороз, и что сопля ко льдине примёрзла…
– Ты так рассказываешь, Степан, – засмеялся Бобров, – что у меня даже слюнки потекли…
– А что? – улыбнулся Степан. – Доживём до морозов – и отправимся все трое.
– И меня возьмёте? – спросил Серёжка.
– Обязательно, – твёрдо сказал Степан. – Зачем же слова на ветер бросать. Ты вот только оставайся. – И добавил с грустной ноткой: – Отцу без тебя, Серёжа, плохо. Он один, как кулик на болоте… Останешься?
– Ты его не тормоши, Степан, – Бобров ощутил, как тёплая струя благодарности Плахову обдала его, согрела внутри, – пусть поживёт, осмотрится. Потом сам решит. Да и у Любы надо согласия спросить.
