Венера, девушка модная, необычайно влюбчивая, но безнадежно невезучая невеста из северной столицы. Женихи сбегают, не дойдя до алтаря, а время уходит. Надо соглашаться на первое реальное предложение за последние четыре года. И не скажешь, что совсем уж критично, но время диктует, пора плодиться и размножаться, а претендентов на руку и сердце мало. Откровенно говоря, всего один. Живет где-то в глухой тайге, куда приходится добираться двое суток на перекладных. Вот и поехала девица выходить замуж на Урал. Замуж не вышла, зато неожиданно большое, буквально огромное наследство свалилось на нее и чуть совсем не прибило. И стало смертельно опасно владеть этим наследством. Будет ли она счастливо жить и будет ли жить вообще?
Боль неторопливо расползлась по телу.
Было обидно умирать в столь молодом возрасте, наверно и в более старшем не особо хотелось бы. И уж точно не в этой придорожной канаве, заполненной мерзкой холодной водой, окурками и еще черт его знает чем.
Чувство гадливости и безотчётного протеста против того, что с ней происходит, придало сил выкарабкаться из клоаки, несмотря на ужасающую резь в правому боку.
Липкая чёрная кровь вытекла из дыры и тяжелораненая постепенно замерзала. Подняться на ноги небыло ни сил, ни возможности. И скулить тоже.
Сознание пока не покинуло несчастную, инстинктивно прижавшую грязные руки к животу, чтобы как-то заткнуть прореху, и оставались крохи сил свернуться в клубок. Она безуспешно попыталась согреться.
Неподалеку недоумевающий человеческий голос произнес:
— Это девушка! Я думал, какая-то псина ползет и скулит. Помогите! Скорее вызывайте неотложку!
Раненую в «отключке» загрузили на каталку, отвезли в ближайшую больницу, положившись на судьбу и медиков.
— Ну и вонь! Откуда вы её вытянули? Тетя Наташа пусть сначала отмоет, после взгляну, — брезгливо окинув взглядом поступившую, заявила дежурный доктор.
Медицинская сестра, низкорослая пожилая дама, с удивительно красивым лицом, вышла в длинный коридор и, вдруг зычным голосом, позвала:
— Наталья Герасимовна, в смотровую!
Пациенты и посетители притихли. Из противоположного конца коридора донеслось:
— Я в одиннадцатой палате, вымою, подойду.
Сестра милосердия тихо забормотала себе под нос и возвратилась к столу. Сморщилась, осматривая девушку. На кафельный пол смотровой натекла лужа грязной воды вперемешку с кровью, руки, заляпанные глиной, безжизненно свисали с каталки, лицо, также испачканное, было бледным, губы синие. Женщина покосилась осуждающе на докторшу, постоянно та привередничает, затем привычно принялась за дело. Ножницами ловко вырезала кусок одежды, вокруг раны протерла открытое место, приложила чистый марлевый тампон и обернулась к доктору.
— Анна Сергеёвна, посмотрите, я обработала.
— Немедленно вызывайте анестезиолога и готовьте к операции. — Доктор потрогала края ранения и сняла перчатки.
Подобранная на дороге девушка пришла в сознание на четвертые сутки после продолжительной операции.
Глаза разъезжались, она никак не могла сфокусировать их. Вздохнуть не удавалось, было трудно, очень хотелось пить и в туалет. Она безуспешно попыталась встать, что-то запищало, и над ней показалось лицо мужчины.
— Очнулась? Замечательно! Сейчас выну у тебя трубку, и будешь свободно дышать. На счет три, резко выдохни. Поняла?
Она совершенно не уяснила, для чего это нужно, однако, когда с ней говорят подобным непререкаемым тоном, как правило, предпочитала подчиняться.
Доктор произнес: — Три! — И выдрал у неё гортань.
Дышать стало на самом деле легче.
— Спасибо, — прошептала барышня.
— Не за что. — Мужчина неизвестно куда исчез.
Больная заерзала.
Теперь над ней возникло миловидное лицо молодой женщины в медицинской шапочке:
— Что тут у нас? Отчего не спим? — специальным голосом справилась сестричка, не глядя в глаза пациентке.
— Пить, туалет, — прохрипела больная.
— Пить не положено, губы намочу, а «утку» сейчас подам.
В тот момент пациентка пока что не ведала, не догадывалась, что её ожидает. К концу третьих или четвёртых суток, когда ей разрешили вставать, такое понятие, как стыдливость совершенно сгинуло из сознания. Девушке неизбежно пришлось примириться с «утками» и собственной беспомощностью.
Стало легче, когда перевели в послеоперационную палату, там она начала учиться заново, управлять своим телом.
Санитарка тетя Ната энергично протирала пол. Ударяла шваброй по ножкам койки, зачем-то передвигала, а для пациентки всякое действие с больничной кроватью отдавалось глухой болью.
— Ну, девка, крупно повезло тебе! Вычистили рану и зашили, сперва баяли, что не жилица, столько грязи подцепила, теперь выздоровеёшь. Я точно говорю, если больше пяти дней болящий лежит в реанимации, наверняка может скончаться. Подниматься пора. Прохаживаться. Тапки где? А халат? Как одна по коридору разгуливать станешь? Имя какое?
— Вера.
— А как брюхо-то пропорола? — Санитарка оперлась на ручку швабры и с пристрастием рассматривала девушку.
— Не помню.
— Ещё и память потеряла, убогая? И откуда вы появляетесь? Как одинёхонька расхаживаться пойдёшь? — тетя Ната покачала головой, вновь занялась приборкой, что-то продолжая произносить под нос.
Вера самостоятельно села, голова закружилась, и показалось, что слегка закачало. Пациентке прекратили колоть снотворное и, ранение стало беспокоить сильнеё, но обезболивающеё она выпрашивать стыдилась. Девушка медленно поднялась, придерживаясь за спинку койки, и стояла, тяжело дыша.
Доктор сообщил, что необходимо понемножку начинать гулять. Вере было боязно. Сейчас сделает шаг, растянется на полу, и шов на животе разъедется и снова польётся кровь из раны.
