Пока шли к дому, выяснилось и другое. У юноши были явные нарушения центральной нервной системы. Он прилагал видимые усилия, удерживаясь на тропинке: не сводил с неё глаз и даже брови свёл от усердия, всем корпусом поворачивался на адресованные ему слова, а в дверь дома Брюсу пришлось проводить его за руку.
Натали хотелось ещё спросить Кирилла о Назгуле, она понимала, что без него не обошлось, но догадалась, что это императорские тайны. Ей лучше не знать, если она собирается строить жизнь. Он умер. Я пережила.
Еды и правда не хватило, но это стало скорее поводом для смеха. Потом, когда уже стемнело, в двери постучался сосед. «У миз гости, не нужна ли миз надувная кровать?» Его не отпустили, пока не налили, а потам старичок ушёл, освещая тропку фонариком.
Первая ночь без одиночества.
Первая ночь без одиночества оказалась слишком большим испытанием для Брюса, чтобы вот так взять и отправиться спать. Если кто ещё не понял: он вернулся домой взрослым! А взрослый человек может спуститься па кухню, налить себе молока и посидеть наедине со своими мыслями… ну, и с куском торта.
Брюс плохо знал этот дом, а потому дорога вниз в полной темноте стала для него волнующим приключением, но он засмеялся, подумав, каким оно было домашним и детским в сравнении со всеми предыдущими.
Свежо. Ах вот оно что — дверь открыта. Кто-то вышел в сад, и нетрудно догадаться — кто. Кому ещё тут не спится?
— Я правда не знал, — сказал он покаянно, обнаружив «Марка» под деревом среди травы и тумана. И звёзд — ветер унёс тучи, небо расчистилось. Тот стоял сгорбившись, засунув руки в карманы чуть не до локтей, и смотрел в пустоту перед собой. — Всегда твердила, что кто попало ей, мол, не нужен, а он как раз самый кто попало и есть. Приличный мужик, но таких сто, и я думал, что ты придёшь и всё сразу образуется, а перед лишними извинимся. Тебе ли в очереди стоять? Я… виноват, да. Но я не знаю, что с этим делать.
— Я умер. Она пережила. Сколько катарсисов может вынести одна душа? Ты понимаешь, что нельзя больше? Ясное дело, когда сперва появилась возможность, а потом я сделал это, я в первую очередь подумал, что сегодня с ней… там… буду я, а не кто-то. Но у них всё связалось, и это нечестно. Я не должен.
— Она всё равно догадается. И есть ещё дедушка с бабушкой Адретт…
— Я тебя умоляю!.. Со временем, может быть, а сейчас не нужно. Ты понял, какой узел ты… мы с тобой завязали? Половина хромосом в моих клетках принадлежит ей. Генетически она мне мать.
— А я тебе юридически отец. Что, ты согласишься звать меня папой?
— Не дождёшься, мелкий. Но вот о чём ты, чёрт побери, думал, когда ставил там двадцать пять? Жена не просто не узнает меня, с этим я справлюсь, но она смотрит на меня как на молокососа и думает, будто я нуждаюсь в опеке! По твоей милости я не в игре.
— Упрекаешь, что я сделал тебя не для неё? Да откуда мне вообще было знать, что это станешь ты? И да, я скотски рад, что это ты! Я делал тебя для себя. Мать может выбирать себе кого хочет, имеет право, но ты получил тело, а я получил тебя, так что изволь… это… соответствовать. Если хочешь знать, оно вообще не крутилось дальше, чем до двадцати пяти. Никто не заказывает тридцатилетних клонов. Но не отчаивайся. Тебе ещё будет тридцать семь, успеешь.
«Марк» тихонько засмеялся.
— И это самая умная вещь, которая здесь сегодня сказана. Рубен Эстергази, плейбой и сбивала. Двадцать пять лет. На чём мы там остановились?
Итак, они думают, что это они меня вывезли на Дикси. Своего рода компенсация за перенесённые кошмары ну и ещё за не исполненные в детстве обещания. Матушка, видимо, забыла, что мне не семь, а двенадцать.
Это я их вытащил, потому что им это надо не меньше моего. Тут полосатые бело-красные флаги, бьющиеся на ветру в голубом небе, и железная дорога через зелёные холмы, с диванчиками, развёрнутыми к окнам вагонов. Есть замок с голографическими привидениями и городок с сапожниками и кузнецами, где прямо при тебе делают сувениры. От причала в синее море отходит парусник. Хочешь — смотри ему вослед, а хочешь — на нём иди. Или вот ещё воздушный шар. А ещё — лорелианские горки, где и не хочешь, а завизжишь. От ужаса или от восторга, а скорее — от того и другого вместе.
Мама с Расселом тоже выбрали себе развлечение, пока я испытывал на прочность желудок и нервы. Их аттракцион назывался «семейное кафе», и они могли просидеть там вдвоём, в тенёчке-уголочке, дольше, чем ребёнок на карусели. Куда в них столько коктейля влазит, в самом деле?
Механизмы взрослой любви не так просты, как казалось в детстве. Рубен — Мать Безумия, как называть отцом человека, который выглядит как брат? — тоже любит её, но на него, кроме этого, свалился целый мир, и жизнь шокировала его не меньше, чем когда-то смерть. Утверждает, что переключился. И что «измена» — большое громкое слово, которому есть другие время и место. Оно ни при чём, когда люди нашли друг друга, и живут, и могут не таясь взяться за руки. Никто никому не принадлежит насовсем.
