Но она стояла как ни в чем не бывало, и на глазах у изумленного барона кровь вдруг стала сворачиваться, а сама рана — затягиваться. «Чертовщина какая-то!» — подумал он. Гнев его возобладал над разумом: направив меч ей в сердце, он бросился вперед. Одним движением руки Марта обезоружила его, не дав даже приблизиться. Меч отлетел, ударился о стол и, срезав кусок столешницы, глухо звякнул о паркет. Жак едва успел понять, что произошло, как невидимая рука, направляемая гарпией, оторвала его от земли и прижала к стене так, что ноги его беспомощно повисли.
— Я могла бы убить тебя, Жак де Сассенаж! Но тогда оказалось бы, что все эти годы униженного служения оказались потрачены впустую. Ты оставишь Жанну там, где она сейчас. Мы с Сидонией, как и раньше, будем жить здесь, в замке, с вами.
— Ни-ни-ни… Никогда! — заикаясь и едва переводя дух, пробормотал он.
Еще одно движение руки — и его швырнуло к другой стене, и с такой силой, что от удара сломался нос. Он повалился на пол, лицо было все в крови. Гарпия, не шевельнувшись, ждала, пока он поднимется, цепляясь пальцами за неровности каменной кладки.
— Думаю, у вас нет выбора, барон.
Жак де Сассенаж сплюнул кровь, не обращая внимания на боль, вытер лицо рукавом и вперил в нее полный ненависти взгляд.
— Я не позволю дьяволу править на моих землях.
Гарпия посмотрела на него с презрением.
— И как ты намереваешься мне помешать?
Он задумался. И правда, как? Воин в нем требовал сорвать с пояса кинжал и броситься в схватку, однако голос рассудка твердил, что и эта атака обернется поражением, как и предыдущая. Даже если ему и удастся нанести удар, он не причинит дьяволице вреда. Все эти годы Марта преспокойно ходила в церковь и причащалась вместе с Сидонией. Значит, на божественное вмешательство надеяться не приходилось. Оставалось лишь прибегнуть к хитрости. Но, чтобы что-то придумать, сначала нужно понять… Нос немилосердно болел. Жак подошел к резной полочке, на которой стоял оловянный графин с терновой настойкой. Вынув стеклянную пробку, он прямо из горлышка сделал несколько глотков и сразу же почувствовал себя лучше.
— Я хочу знать правду об участии Сидонии, — сказал он глухо, в нос, и повернулся к гарпии.
Марта по-прежнему смотрела на него с презрением.
— Присядьте, Жак де Сассенаж! У вас идет кровь. Негоже господину показываться перед гостями и челядью в таком виде!
Возражать было бессмысленно. Марта держала его в своих руках. И он подчинился, спрашивая себя, насколько велика ее сила. Марта между тем что-то прошептала себе под нос. Мгновение — и барон снова задышал свободно. Напротив него на стене висело зеркало. Он посмотрел на свое отражение и понял, что нос его снова в полном порядке. Даже на одежде не осталось ни капли крови. Жак даже испугался. Да, с этой ведьмой нелегко будет справиться…
— Постарайтесь больше не сердить меня, барон, иначе от вас и ваших потомков останется кучка золы. Что до Сидонии, то она не виновата. Даже наоборот. Узнав, что я сделала, она хотела вам все рассказать. Я сделала так, чтобы она замолчала.
— Но зачем это вам?
— Сидония любит вас, а ее красота не оставила вас равнодушным. Это могло помочь осуществлению моих планов. Я ни за что не позволила бы Жанне де Коммье мне помешать. Она останется на прежнем месте. Вы меня хорошо поняли?
Он кивнул, подавляя в себе порыв бешенства. Ничего, его время еще придет…
— Что вам нужно, чтобы оставить нас в покое?
— Ничего такого, что вы сейчас можете мне дать. Когда придет время, я сама возьму, что хочу, и вы будете свободны.
Он встал.
— Вы хотите сказать, что до тех пор все мы — ваши пленники?
Она язвительно захохотала:
— А вы когда-нибудь в этом сомневались?
Пока он обдумывал услышанное, Марта вышла и закрыла за собой дверь.
Филиппина запрокинула голову, чтобы лучше рассмотреть строгий силуэт замка Рошешинар, возвышавшегося на скале. До него оставалось несколько туазов по извилистой каменистой тропинке, по которой ее осмотрительная лошадка двигалась шагом. В сопровождении брата и его друзей она чувствовала себя пленницей. Что-то несомненно произошло. Она не знала, что именно, но после их возвращения из Сен-Жюс де Клэ в замке Бати установилась странная атмосфера. Филиппине хотелось думать, что причиной тому чудесное исцеление Альгонды, однако удивительная связь, существовавшая между нею, Альгондой и маленькой Элорой, словно бы мешала ей рассказать кому-нибудь о том голубом свете. «Нет, — думала Филиппина, — дело в чем-то другом!»
Очнувшись, Альгонда почувствовала себя лучше, и все же пока не могла покинуть постель. Стоило ей поставить ноги на пол, как начинала кружиться голова и она теряла сознание. Знахарка заявила, что ей нужно полежать еще какое-то время, чтобы окончательно поправиться. Элора отказалась брать грудь кормилицы, поэтому было решено оставить ее с матерью. Филиппина тоже хотела побыть с ними, но отец потребовал, чтобы она выехала на прогулку, а вдогонку резким тоном, какого она прежде никогда от него не слышала, настоятельно порекомендовал как можно скорее подыскать себе супруга.
