Я тут же отправил, даже не вникая в смыл написанного. И лишь когда сообщение было в пути, подумал: не стоило так расставлять акценты.
Но выбор сделан, камень брошен.
Я поднялся с места, по пандусу спустился на первый этаж аудитории, вышел в коридор.
Именно там мы и столкнулись.
В полутемном коридоре, который из-за своей ширины и длины именовался Бродвеем, мы сделали то, чем минутой раньше грозились друг другу — посмотрели один одному в глаза.
Я бежал, бежала и она. Мы вылетели — она из двери, я из стены и я просто проскочил через нее.
Мы остановились, обернулись, стали лицом к лицу, смотрели в глаза. И вот оно! Я видел свое отражение в ее зрачках. За моей спиной было метров триста коридора, но ее зрачки были маленькими — она смотрела на меня.
Я сделал полушаг назад и вправо. Она зеркально повторила мое движенье.
— Привет! — сказал я.
— Уже здоровались, — ответила она.
— Видишь, я существую и без проводов. Кто я?
Мы кружили, рассматривая друг друга, будто танцевали — каждый с собственной тенью.
— Ты легкое расстройство рассудка. Ты плод воображения.
— Чьего? Твоего? Или своего?
Я был сильней, я был готов к нашей встречи — ведь все же это был второй человек, который мог меня видеть. Она же видела первого в своей жизни призрака.
И конечно же она не выдержала:
— Уйди, — сказала она. — Ты силен ночью, ибо ты сон. Но попробуй явиться днем! Уйди! Изыди!
Затем она осенила меня крестным знаменем.
И я сделал то, что она просила. На пятках повернулся через левое плечо и ушел в ближайшую стену.
Я сделал, что она просила. Но не из-за крестного знамения — я могу зайти в церковь, потушить свечку, пройти сквозь алтарь — и мне ничего не будет.
Не буду утверждать, что Бога нет. Напротив, я верю в него всем сердцем, хотя становиться на колени, бить поклоны, возносить молитвы — определенно не мой стиль. Бог есть — по крайней мере у меня в душе. И пока он есть там — он будет вездесущим, в том числе и на небесах. И мне кажется, что там, вверху кто-то ко мне очень хорошо относится.
Свечка же — это такой пустяк, я потом отдам с процентами.
Я ушел по ее просьбе, но не против своей воли.
Дать ей спокойствие до утра, даже до понедельника, чтоб она выспалась в теплой постельке до такой степени, чтоб поняла — вокруг нее реальность, и если мир ущипнет за попку, будет синяк и будет довольно больно.
Больше чем на двое суток я оставил ее в покое.
В выходные институт замирал, запертый за периметром забора. Из трех проходных работала только одна, да и та в полсилы.
В воскресенье пошел дождь — погода стояла славная и выбрался погулять. Всю жизнь мечтал выходить сухим из воды…
Потом отправился в библиотеку — в каморке лаборант оставил открытой том Иосифа Флавия «Об иудейской войне». Уже давно я пытался восполнить пробел в знаниях и все же узнать, как был разрушен Иерусалим.
Спать лег рано, почти с закатом, но долго не мог заснуть.
Я долго успокаивал, что даже если просплю, в запасе есть все остальные дни недели, что я легко наверстаю. И вообще — проспать я не смогу, потому что я призрак и сплю мало…
… И конечно же проспал…
Место в катакомбах института, которое я избрал своей резиденцией, находилось в тридцати метрах под землей.
Там было тихо и темно — идеально для призрака, страдающего бессонницей. Когда-то здесь оборудовали бомбоубежище на случай атомной войны для ректората, обставили шикарной мебелью. Но власть поменялась, чертежи, и планы, как водиться, потерялись, хотя электрики так и не обесточили это убежище.
Я проснулся нехотя и с мыслю, типа: «кстати а который сейчас час». В убежище хронометры имелись в избытке, но все они остановились лет тридцать назад, а завести их я не имел сил.
Я поднялся вверх — там во всю светило солнце. Я прикрылся от него рукой. Не то чтоб я боялся солнце, как прочая нежить — просто за ночь в полной темноте я отвык от света.
Наверху был день. Именно день, ибо почти все утро я проспал. По институту бродили студенты.
Забежал в бухгалтерию, посмотрел на часы — половина двенадцатого, выругался, рванул в деканат знать ее расписание. Со звонком на пару вбежал нужный корпус, взлетел по ступенькам и лишь после преподавателя вбежал в аудиторию. Она сидела на предпоследнем ряду, одна за партой. Я упал рядом:
— Ну что, я не сильно опоздал?
Она посмотрела на меня краем глаза, вздохнула и вернулась к своим тетрадям.
Тут преподаватель начал читать лекцию — что-то скучнейшее о преобразовании матриц. Подобное я слышал многократно, и мог бы прочесть лекцию сам. При условии, конечно, если бы мог писать на доске и меня кто-то слышал. За последние пятьдесят лет в этой методике ничего не поменялось. Я откровенно заскучал сперва бродил по аудитории. Заглядывал всем в тетради, затем долго стоял у окна.
Потом все же не выдержал:
— Да ну его, — сказал я Василисе. — Пойду погуляю. Я вернусь!
Возвращаться пришлось два раза — первый раз в маленький перерыв. Но увидев меня Василиса тут же скрылась в дамском туалете и появилась только после звонка.
