Она закрыла глаза, протянула руку и наугад вынула из стопки одну тетрадь. Кому же выпало стать первым? — успела подумать до того, как увидела фамилию Надежды Горик и название ее сочинения: «Знак от черных роз».
2
— Стояла зима, такая же волшебная, как и та, о которой я уже вам рассказывал, — начал Павел Дмитриевич. — Все началось с шутки, неумышленной, а так — лишь бы не молчать. Я с женой и Костя Палий со своей Варварой возвращались от Голованя, где под теплой печкой играли в карты. Идти нам было по пути, но далековато, вот и болтали о разном. Эх, — рассказчик вздохнул. — Молчать бы об этом и дальше, как молчал вот уже четыре десятилетия, да уж никого из участников тех событий в Дивгороде нет, так какая теперь разница.
***
Выходной день завершался ясным морозным вечером. После долгих сомнений солнце упало за горизонт, и вскоре небо развернуло над миром черную даль, усеянную мелкими искрами огня. С запада на восток его делила пополам ветка Млечного Пути, а на его периферии затерялась Земля и эти четверо на ней, бредущие сейчас по неизмятым снегам. Слежавшиеся его пласты укрылись сверху корочкой наста, от чего они сначала с хрустом проваливались под ногами, а потом приветливо поскрипывали на прощание. Тьма и стужа несколько удручали, но ветра не было, и это утешало. Гуляки чувствовали себя как в открытом космосе, который тем не менее не был лишен домашности и уюта.
Варвара подняла глаза вверх и на миг остановилась.
— Посмотрите, какая сказка.
— Это не сказка, — мрачно возразил Костя, которому целый вечер не везло в игре. — Мне в эту ночь сон приснился, вот это была сказка.
— Сон? — удивилась его жена. — Я думала, только мне сны снятся. Что же тебе приснилось?
— Будто к нам пришел Филипп Цурик и врезал ломакой по кухонному столу.
— И что?
— Ничего, я проснулся и прислушался. Сначала вокруг было тихо, а потом как ухнет что-то на пол, и рассыпалось с таким звуком, будто тарелки разбились. Тогда я не поленился встать и выйти на кухню. Но там все стояло на своих местах. А звук еще не затих, слышалось, будто обломки посуды закатываются в уголки.
С одной стороны, Филипп Никифорович Ивако, или Цурик, работал почтальоном. Он родился горбатым, поэтому был нелюдимым, неразговорчивым, букой, одно слово. Малые дети его боялись. С другой стороны, Палии ждали возвращения из Германии Костиного брата Николая, который, осиротев после расстрела родителей в 1943 году, попал туда не по доброй воле. Шел 1946 год, и многие дивгородцы, которых угнали в немецкое рабство вместе с ним, уже были дома. А о Николае никаких вестей не поступало.
— Ха! — беззаботно сказал Павел Дмитриевич, услышав этот разговор. — Это вещий знак. Готовься встречать Николая.
— Иди к чертям! — гаркнул Костя. — Таким не шутят.
Он любил младшего брата и винил себя, что не уберег его от тяжелой доли, хотя и не мог этого сделать — сам воевал на фронте.
— Я не шучу. Можете прямо на утро гостей приглашать, он к восходу солнца прибудет.
К счастью, именно так и случилось.
— Голубчик, — бросилась утром счастливая Варвара к Павлу Дмитриевичу. — Как ты узнал? Приходите, приходите... — и побежала дальше по соседям созывать их на застолье.
— А как вы, в самом деле, узнали? — нарушила молчание Надежда, но рассказчик ее будто и не услышал.
Костя Палий работал шофером у директора завода, но иногда ему приходилось возить и сельских активистов, которых вызвали в район на совещания. Однажды, видно, проговорился кому-то из них об этом случае. С тех пор и пошла слава Павла Дмитриевича как предсказателя и пророка.
Вскоре после этого в Дивгород прислали нового директора вечерней школы, им оказался неказистый такой мужичонка, хоть и умный. Он почти сразу женился на местной красавицей Юле Бараненко. И вот вдруг передают, что он хочет увидеться с Павлом Дмитриевичем.
Тем не менее никто из них не торопился познакомиться, и это случилось в воскресенье, когда они одновременно пришли в библиотеку за новыми книгами. Иван Моисеевич Мазур, так звали нового директора, легко и ненавязчиво завел разговор о пользе среднего образования, что оно открывает перед человеком определенные перспективы, что «без бумажки ты не человек, а букашка». Довольно непринужденно втянул в разговор и Павла Дмитриевича, который никак не мог понять, чего от него хотят.
— Говорят люди, — вкрадчиво сказал Иван Моисеевич, когда они вышли на улицу, — что вы умеете сны разгадывать. — И осторожно взял его под локоть.
Вообще Павел Дмитриевич не очень любил деланную вежливость, а здесь видит, что человеку припекло. Да и через Юлю стали они родственниками, так как Евгения Елисеевна — тоже урожденная Бараненко.
— Не стесняйтесь, говорите, что вас беспокоит, — сказал Павел Дмитриевич, хотя, присмотревшись к новому знакомцу ближе, уже приблизительно знал, что тот расскажет.
И почти не ошибся. Ивану Моисеевичу часто снился один и тот же сон, будто срывает он с развесистого куста чудеснейшие чайные розы, несет домой, дарит жене и здесь замечает, что они становятся черными.
— А до этого какой цвет розы имели? — уточнил слушатель.
