— Но я должен! — воскликнул я, еще более пораженный. — Это дело принципа! Никто не сможет обзывать меня скверными словами, если я того не заслуживаю.
— Но ты же и есть ублюдок, глупый! Это правда!
— Неправда, — упрямо сказал я, цепляясь за свой порядок, свою аккуратную классификацию и безупречную систему подмен, — и никто не может обзывать меня ругательными словами.
— Тогда ты просто напрашиваешься на неприятности, — заметил Уильям. — Просто умоляешь, чтобы они случились.
Но я ему не поверил.
После этого мы стали все чаще и чаще слышать о Касталлаках. С ужасом узнали, что мальчик, которого мы видели в Брайтоне, не был единственным ребенком; у него были два брата и три сестры, а самым ужасным было то, что папа хотел привезти их всех жить с нами в Алленгейт.
— Как мило со стороны папы подумать, что нам хочется поиграть с другими детьми, — сказал я, когда мама сообщила нам об этих планах, — но, пожалуйста, скажи, чтобы он не волновался. Алленгейт хорош и так, просто для тебя, папы, меня и Уильяма. Нам больше никто не нужен, спасибо.
— Конечно нет! — подтвердил Уильям. — И мне кажется, он не должен был этого предлагать.
— Вам должно быть стыдно! — твердо сказала мама. — Подумайте о том, как вам повезло! У вас есть красивый дом, есть все, что вам нужно, и любящие родители. Вам следует подумать о тех, кому не так повезло. Эти дети росли в ужасном, одиноком доме, с родителями, которые были настолько несчастны, что им было не до детей, а теперь, когда их мама подает в суд, чтобы жить отдельно от папы, детям кажется, что жизнь к ним еще более несправедлива, чем раньше. Вы должны хотеть, чтобы они приехали в Алленгейт, хотя бы для того, чтобы показать им, что такое настоящий счастливый дом.
Я от стыда повесил голову, но Уильям заявил резко:
— Я знаю, папа сказал, что не может развестись с их матерью, но почему она не может с ним развестись? Если она подает в суд, чтобы жить отдельно от него, почему она не может подать в суд на развод? Какая разница между жизнью отдельно и разводом?
— Развод — это очень решительный шаг, — сказала мама, — и миссис Касталлак, видимо, не может на него решиться по религиозным, моральным или общественным причинам. Жить раздельно — это значит, что она останется папиной женой, но только на бумаге. Ему нельзя будет относиться к ней как к жене, и он не будет ездить к ней, как раньше.
— Это похоже на развод, — заметил я, озадаченный.
— Это немного похоже. Но при раздельной жизни брак все еще существует, а при разводе брак перестает существовать, и обе стороны опять могут вступить в брак.
— Ей надо с ним развестись! — сердито сказал Уильям. — Какой смысл в раздельной жизни? Это несправедливо!
— Я знаю, что ее решение — правильное или неправильное — очень неприятно для нас всех, — согласилась мама без колебаний, — но мы должны помнить, что для папы это еще хуже, потому что ему неприятно, когда мы несчастливы. Поэтому мы не должны жаловаться. И еще у папы сейчас много других забот, поэтому мы не должны добавлять ему неприятностей. Например, я знаю, что он очень беспокоится о тех шестерых детях. Он и миссис Касталлак не могут прийти к соглашению, где им теперь жить, поэтому ему приходится часто ездить в Лондон с тех пор, как вы приехали домой на каникулы. Ему надо было проконсультироваться с судьей, потому что только судья может решить это дело.
— А судья решит в пользу папы?
— Мы еще не знаем, что он решит. Но я думаю, что вам нужно знать, что дети могут приехать сюда. Миссис Касталлак ведет себя не очень разумно, и судья может решить, что ей нельзя оставить даже девочек. Но что бы ни случилось с девочками, папа почти наверняка получит опекунство над мальчиками, поэтому…
— Надо всеми мальчиками? — спросил я. — Даже над тем, что был в Брайтоне?
— Филипом? Да, конечно. Он лишь ненамного старше тебя, поэтому я уверена, что вы с ним скоро подружитесь.
Я замолчал. Даже тогда я уже знал, что мы с Филипом никогда не станем друзьями.
В конце рождественских каникул Уильям заболел, и мне не разрешили ехать в школу, пока карантин не закончился. У него была дифтерия. Мама неотлучно была при нем, а папа, который от усталости тоже выглядел нездоровым, мотался между комнатой больного в Алленгейте и судами в Лондоне. Наконец мне разрешили вернуться в школу, а Уильям, которому к тому времени стало немного лучше, остался медленно выздоравливать дома. В марте мама повезла его на две недели в Швейцарию, чтобы он окончательно поправился. Я завидовал ему, потому что он развлекался в Альпах, в то время как мне приходилось упорно учиться.
Когда я приехал домой на весенние каникулы, папа встречал меня на вокзале, а рядом с ним на платформе стоял худой, бледный Уильям, который недавно вернулся из Швейцарии.
— Уильям! — радостно кинулся к нему я. — Ты хорошо провел время? Спасибо за открытку! У тебя по-прежнему осложнение на сердце?
— У меня высокое давление, — важно сказал Уильям, — но в остальном я здоров, спасибо.
Папа обнял меня и погладил по голове:
— Ты хорошо доехал?
Я кивнул и осмотрел платформу:
— А где мама?
