— О Боже, у тебя только что умер отец, а ты только и можешь думать о том, что о тебе скажут! Подите вы оба к черту. — Адриан вышел из хибары во двор, но остановился и повернулся ко мне. — И если ты, Филип, хотя бы нос сунешь в Пенмаррик, я тебя, черт побери…
— Для священника ты слишком часто поминаешь черта, — заметил я, — не правда ли?
Только это я и сказал. Стоял и смотрел, как он поворачивается ко мне спиной, прыгает в седло, а я произнес только это: «Для священника ты слишком часто поминаешь черта».
Джан-Ив снова принялся плакать. Оставив его один на один с театральной жалостью к самому себе, я вышел из конторы и направился к шахте. Я пошел в ту старую шахту, которую исследовал еще ребенком, и спустился в западные разработки, разветвленные, как медовые соты. Я шел от штольни к штольне, на ощупь отыскивая дорогу в запутанном лабиринте, соседствующем с Кинг-Уоллоу, и, пробираясь, говорил себе: «Это моя шахта, моя Сеннен-Гарт, последняя работающая шахта к западу от Сент-Джаста. Дело Всей моей жизни».
Эти слова все крутились и крутились у меня в голове, но ничего не значили, потому что это были просто слова, а слова ничего не значат, ничего. Все злые слова, какие я говорил отцу, не значили ничего, я говорил их только ради шахты. Все, что я делал, было ради шахты, потому что я сам был шахтой, потому что я ее любил, потому что для меня она имела такое же значение, как музыка для музыканта, как краска для художника. У отца было не больше прав закрывать шахту, чем у кого-нибудь — рвать рукопись или портить картину. Но он ничего не понял, и никогда не понимал, и неожиданно мне захотелось, чтобы он все понял, я возжаждал его понимания, я думал: «Если бы он понял меня, мы могли бы начать все сначала; я не хотел причинять ему зла; я не хотел, чтобы он умер».
Я был в штольне на уровне моря. Я нашел один из выходов, прошлепал по луже, прошел по пещере у подножия скалы. Наступал прилив. Прибой разбивался о стены пещеры, с грохотом прокатывался по песку. Ослепленный брызгами, я повернулся, нашел в скалах тропку и начал долгий путь к моторному цеху. Когда я шел к деревне, чтобы забрать лошадь у гостиницы и направиться вверх по холмам к Чуну, с моря налетел шквал. Стены замка были мокрыми от дождя, сильный, холодный ветер обдувал кряж. Дрожа, я подобрал поводья и направился вниз по холму к ферме.
Когда я приехал, мать на кухне в одиночестве чистила деталь дверного молотка.
— Филип! — От удивления она уронила медяшку и даже не наклонилась, чтобы ее поднять. — Что случилось? Что? Почему ты так рано?
Я сказал коротко, не подумав:
— Отец умер. У него был удар, он умер утром.
Я едва успел подхватить ее: она упала в обморок.
Когда она очнулась, я отнес ее в ее комнату и дал бренди. Наконец, мне, угнетенному, проклинающему себя за глупость, удалось выдавить:
— Прости, пожалуйста, прости меня. Я не думал, что эта новость так на тебя подействует: ведь прошло так много времени.
— Да и как ты мог догадаться? — Она уже справилась со слезами и смахивала их рукой. — Я же никогда ничего не говорила. — Через секунду она добавила, взглянув на каминную доску: — Эти смешные часики отсчитывают оставшееся мне время… «Какие невероятно уродливые часы, — говорил он. — Должно быть, это часы твоего мужа». Мы потом над ними смеялись, но я так и не сказала ему, откуда они появились. Я до сих пор его вижу… Ему был всего двадцать один год. Он был в черном, потому что умер Лоренс. Черное ему шло. Люди говорили, что он некрасив, но мне он никогда не казался некрасивым, даже когда я лучше его узнала. Тогда у меня было все, все, что могла пожелать женщина, а я от всего отказалась.
— Но, мама…
— «Некоторые женщины никогда не меняются», — говорил он, но я ведь могла измениться! Ах, если бы я поняла это раньше… Но я не понимала до тех пор, пока мы не поссорились, а потом было уже слишком поздно. Если бы не Брайтон…
Я завозился с оконной щеколдой, но ее заело. Я взялся посильнее, затряс раму.
— …Мне кажется, я могла бы его вернуть, но после Брайтона я ненавидела его больше, чем любила, и с этим уже ничего нельзя было поделать.
Окно распахнулось. Я перегнулся через подоконник, но все равно слышал ее голос.
— Я не могла забыть Брайтон, — говорила она. — В этом-то и была проблема. Я не могла забыть Брайтон.
Я отошел от окна и направился к двери.
— Я поеду в Зиллан за священником, мама. Мне кажется, ему нужно с тобой побыть.
Я не дал ей возможности возразить. Я выбежал к конюшне, снова оседлал лошадь и через пять минут уже мчался как мог быстро через пустоши туда, где мои родители давным-давно летним днем впервые повстречали друг друга.
Позднее, когда священник ушел, мать сказала, что хочет увидеть тело. Я бы многое отдал, чтобы близко не подходить к Пенмаррику, но поскольку моим долгом было отвезти ее, днем я запряг двуколку и повез мать в Сент-Джаст.
