— Мне понадобится твоя моральная поддержка! Я рад, что ты придешь.
— Ничто не удержит меня, — сказал я с улыбкой, — и, как ты, должно быть, удивишься, мою мать тоже ничто не удержит. Она сказала мне недавно наедине, что зилланская церковь — ее любимая и что она не собирается молиться где-нибудь в другом месте. Она, конечно, не сообщит об этом Филипу, но, мне кажется, с нетерпением ждет твоего появления за кафедрой.
Наступило молчание. У Уильяма на лице было неопределенное выражение, то самое, какое всегда появлялось, когда речь заходила о моей матери, но я увидел, что его глаза расширились от удивления. Я посмотрел на Адриана. На его лице не было ни неопределенности, ни недоверия. На один краткий миг он обомлел и смутился, но это выражение тут же исчезло, сменившись проявлением вежливого интереса.
— Это прекрасно с ее стороны, и я с нетерпением жду ее появления. Но все же я не навещу ее, пока она сама меня не пригласит. Одно дело — видеть меня в церкви, где я под сутаной теряю личные качества, и совсем другое — оказывать мне гостеприимство за чашкой чая в гостиной.
Я понял, что ему не хочется идти к ней, и я не винил его. На его месте я и сам вряд ли пошел бы к ней.
— Ты, наверное, слышал, что Филип назначил Джонаса наследником, — сказал я, пытаясь переменить тему. — А знаешь, как теперь процветает Саймон-Питер Рослин? Непонятно, почему Филип ему так симпатизирует.
— А я думаю, это понятно, — возразил Уильям прежде, чем Адриан смог вставить слово. Уильям был намного проницательней, чем многие думали. — Филип симпатизирует Саймону-Питеру не вопреки его происхождению, а как раз благодаря ему. Если бы Саймон-Питер был джентльменом, я очень сомневаюсь, что Филип заметил бы его; мы ведь знаем, что Филип страдает от извращенного снобизма, и это только еще один пример предпочтения, какое он выказывает выходцам из рабочего класса.
Пока Уильям смешивал напитки и подавал нам бокалы, мы еще поговорили о Саймоне-Питере. Адриан считал, что очень похвально со стороны Саймона-Питера столь преуспеть, несмотря на свое низкое происхождение, но я указал ему, что каким бы это происхождение ни было, у Саймона-Питера все же имелись деньги; несколько лет назад отец Ребекки оставил своему единственному племяннику приличное наследство.
— …А мы все знаем, что Джосс Рослин прикарманил деньги жены и очень мало из них потратил, — заключил я. — Саймон-Питер вполне обеспечен. Это действительно так, — сказал я, заживо задетый несправедливостью ситуации, — у него, уж точно, куда больше денег, чем у меня.
Когда я ехал домой в особняк Карнфорт, то думал об этом неприятном факте, но в конце концов отбросил эту мысль и решил больше о Саймоне-Питере не думать. Я все еще полагал, что думать о нем было ниже моего достоинства, хотя инстинктивно чувствовал, что мне, хотя и против воли, следует принять его незваное присутствие в моей жизни, гордость же продолжала говорить мне, что такую мелкую сошку лучше просто игнорировать.
Поэтому я проигнорировал Саймона-Питера. Как определилось позднее, это была одна из самых дорогостоящих ошибок моей жизни.
Меры, которые король принял в отношении правительства страны на время своего отсутствия, демонстрировали недостаток политической мудрости и способности постигать характеры других.
Король Ричард ни в чем не мог отказать своей матери. Когда она попросила его разрешения на то, чтобы Иоанн жил при ней в Англии, тот был освобожден от клятвы держаться подальше. И все же наследником Ричарда стал Артур… (Артуру) было всего три года, и он находился под присмотром своей матери, герцогини Констанции… которая якобы являлась наложницей Иоанна Безземельного.
Филип уехал из Пенмаррика, держа по чемодану в каждой руке и с плащом, перекинутым через плечо, и сел в поезд, идущий из Пензанса в Саутгемптон. Мать захотела проводить его до самых доков и попрощаться, только когда он сядет на пароход, но он не согласился. Он не любил долгих проводов. По его просьбе я отвез их обоих на «даймлере» Карнфортов на станцию и прошел вместе с матерью на платформу. Филип держался легко, непринужденно.
