Я услышала собственный голос, произнесший без всякого выражения:
— Не понимаю, каким образом позор и бесчестье развода могут пойти им на пользу.
— А я не понимаю, какую пользу принесут им родители, которые враждуют друг с другом! Послушай, Джанна, будь благоразумной. Ты по-прежнему думаешь только о себе, а вовсе не о детях! Если мы возьмемся за дело спокойно, осмотрительно…
— Ты тоже думаешь не о детях, — возразила я. — И не из-за них просишь развода. Ты хочешь развода только для одного — чтобы жениться на миссис Парриш.
На секунду он заколебался. Потом сказал:
— Я не отрицаю, — произнес он медленно, — что собираюсь когда-нибудь снова жениться, но…
— Ну так вот, ты никогда не женишься снова, — твердо заявила я, — потому что я никогда с тобой не разведусь. Никогда в жизни! — Слезы застилали глаза, мысли тоже начали путаться, так что в конце концов у меня в сознании заклубилась мешанина ярких, болезненных образов. Я немедленно представила себе сплетни слуг, неискренние соболезнования соседей, слухи, насмешки, разговоры за спиной. Я увидела свое прошлое, свои попытки стать лучше, невероятные усилия жить той жизнью, которой от меня требовали, напряжение, страх, агонию, смущение, одиночество и горе. Развод означал бы, что все было впустую. Моим единственным утешением было то, что я его жена, и никто, даже миссис Парриш, не сможет отнять у меня этого. Как могла бы я согласиться на развод? Это стало бы насмешкой над всей моей жизнью, полной страданий и бесконечного терпения… а кроме того… я просто не
Я видела, что он очень зол, но держит себя в руках.
— Пожалуйста, — сказал он спокойным голосом. — Пожалуйста, попытайся быть разумной, Джанна. Я понимаю, что для нас обоих унизительно объявлять всему миру, что наш брак развалился, но ведь жить так, как сейчас, бессмысленно и бесполезно. Кроме того, это очень плохо для детей. Послушай, ты же должна это понимать! Если мы не будем эгоистичны и прежде всего будем заботиться об интересах детей, то я уверен, что мы сможем прийти к таким условиям раздельного проживания, которые будут намного лучше для детей и не столь уж неприемлемы для нас…
— Я не соглашусь ни на раздельное проживание, — сказала я, — ни на развод. Если ты решил бросить меня, это твое решение, но, пожалуйста, не жди, что я с этим примирюсь.
— Если ты беспокоишься о деньгах, то я, конечно же, щедро тебя обеспечу, ты сможешь продолжать жить в Пенмаррике…
— Нет, — сказала я.
Он посмотрел на меня.
— Что ты имеешь в виду?
— Если ты меня бросишь, я больше туда не поеду.
— Но…
— Я его ненавижу, — произнесла я, запинаясь, — я ненавижу Пенмаррик, ненавижу. Ненавижу давать эти ужасные ужины, принимать этих ужасных гостей и отдавать визиты. Я ненавижу эти огромные холодные комнаты, в которых меня везде преследуют взгляды слуг. Я ненавидела этот дом все время, что жила там без тебя. Если ты меня бросишь, я в Пенмаррике не останусь. Я уеду домой. Я буду жить на ферме Рослин. Пенмаррик мне никогда не нравился, даже в начале нашей жизни там. Я всегда скучала по ферме и по Зиллану.
Он смотрел на меня так, словно я сошла с ума.
— Но, Джанна, дорогая… — Он не находил слов. — Боже мой, ты не можешь вернуться на ферму и жить там, как простолюдинка! Ты не можешь этого сделать!
— Я хочу домой, — сказала я. — Это все, чего я хочу. Я просто хочу домой. Я больше не стану жить в Пенмаррике, если ты уйдешь от меня.
— Послушай, Джанна, постарайся взять себя в руки. Ты была хозяйкой Пенмаррика одиннадцать лет. Все наши дети родились там. Ты не можешь, я повторяю, не можешь, вернуться теперь на ферму Рослин. Я думаю, ты просто не понимаешь, что говоришь.
— Я могу вернуться. И вернусь.
— Тогда как же я смогу отдать тебе на попечение детей?
Я не сразу поняла, что он говорит. А когда поняла, похолодела: я увидела, как мои дети вырастают и становятся чужими. Они не будут меня любить, не будут заботиться обо мне, оставят меня одну лицом к лицу со старостью.
— Ты не посмеешь забрать их у меня, — сказала я. — Ты не сможешь быть таким жестоким.
— Я собирался предложить, чтобы они жили с тобой большую часть года и приезжали в городской дом в Лондоне на несколько недель повидать меня на Рождество либо на Пасху. Но, Боже всемогущий, как я могу согласиться, чтобы моих детей забрали из Пенмаррика и воспитывали на ферме? Как?
— Если ты попытаешься их у меня забрать, я обращусь в суд. Я найму юристов… лондонских юристов…
— Ты и в самом деле думаешь, что какой-нибудь судья даст согласие на опекунство, если дети из высших слоев общества будут воспитываться на сельской ферме?
— А ты всерьез думаешь, — от страха я очень хорошо собой владела, — что какой-нибудь судья согласится на опекунство, при котором детей будет воспитывать любовница их отца вместо родной матери?
