– Не каждого, но, в общем-то, знаю, – ответил Гузаков. – Сплошь пьянь, рвань и эсеры!
Главный пулеметчик Росляков недовольно кашлянул и повернулся к Гузакову. Он сам был эсером, долго состоял в партии и только месяц назад из нее вышел. И Яковлев отозвался немедленно, чтобы не дать разгореться спору:
– Ну, насчет эсеров ты, друг мой, не прав. Среди них больше всего настоящих боевиков, смелых и бесстрашных товарищей. А вообще, никогда не надо считать противника хуже или слабее себя.
Хозяйка поставила на стол самовар, глиняные кружки, большую деревянную миску с картошкой. Яковлев подозвал к себе ординарца:
– Павел Митрофанович, – тихо спросил он. – Мы можем хозяйке оставить что-нибудь из еды?
– Уже оставил, – ответил матрос.
– Что?
– «Антанту» – то есть консервов десять банок, две пачки чая, немного сахара – сколько можно.
В Тобольск прибыли к вечеру. Скакали без передышки, постоянно меняя аллюр – с рыси на галоп и снова на рысь. Хуже всех досталось Гончарюку, сидевшему на лошади второй раз в жизни, и Новосильцевой, севшей в седло впервые. Но если матрос нашел в себе силы самостоятельно сойти с коня, то Новосильцеву, совершенно застывшую и окаменевшую, снимать с седла пришлось двум солдатам.
В гостиничный номер Гончарюк внес Новосильцеву на руках. Уложил на постель и долго растирал ей руки и ноги своими жесткими, словно просоленными в морской воде ладонями. Она немного стала оживать и даже слегка всхлипывать от боли. Матрос улыбнулся, подмигнул и вытащил из кармана плоскую серебряную фляжку.
– Милости прошу, откройте ваш ротик, товарищ Колобова!..
Она тоже улыбнулась – сквозь слезы, вспомнив их первую встречу на Гороховой.
– А если я не открою?
– Тогда… – печально вздохнул Гончарюк. – Тогда я… – он таинственно выдержал паузу, – я ждать не буду! Пожалеете!
И он решительно поднес фляжку к ее губам. Она сделала два глотка и откашлялась.
– Что это? Немного на водку похоже.
– Похоже?! – поразился Гончарюк. – Только, похоже? И все?
Он понюхал фляжку. Сам сделал глоток, отдышался.
– Нет, вроде все в порядке.
– А что это?
– Чистый продукт! – сообщил он. – Чистейший! Как раз для таких случаев, как наш.
– Так что же?
Вместо ответа он протянул ей фляжку.
– Попробуйте еще.
Она сделала еще два глотка и чуть задохнулась.
– О, Господи… Медицинский спирт! А я сначала не почувствовала.
– Еще бы! Как вы могли почувствовать, если вы совсем ничего чувствовали! – успокоил ее матрос Гончарюк и завинтил крышку фляжки.
– А вы?
– Мне пока не нужно, – ответил матрос. – Я пока держусь лучше, чем на лошади. Кому рассказать – не поверят: комендор, старшина второй статьи боевого крейсера «Аврора» – и скачет на коняке! Хлюп-хлюп!
– А я? – от души засмеялась Новосильцева. – А я-то? Кто? Амазонка в большевистской куртке! Видел бы меня сейчас полковник Скоморохов!
– Какой полковник? – удивился Гончарюк.
– Ну – ну, этот… – «Господи! – ужаснулась Новосильцева. – Я же совершенно пьяна!» – Скомороха, который изображал… – она пьяненько покрутила пальцем у виска, – Александр Васильевич…
– Полковник Александр Васильевич? – насторожился Гончарюк.
– Ну-у… – она сделала вид, что опьянела окончательно, – ну не то, чтобы полковник… а… ну… этот, смешной старичок, в парике таком… Он еще водку редькой закусывал. Редька воняла, а императрица Екатерина все равно редьку ему подавала в Зимнем дворце… А-а-а! Вот, вспомнила – Кутузов… Нет… Кто? – с пьяной требовательностью спросила она Гончарюка. – Отвечай же, Павел Митрофанович!.. А то напоил меня, а сам отвечать не хочет… Я комиссару пожалуюсь… Кто это был с редькой? Не числом, а уменьем!..
– Суворов, наверное? – с надеждой спросил Гончарюк.
– Вот! Именно он… Но ты – не Суворов, и тебе на пьяную женщину, хоть молодую и красивую, смотреть нечего! Иди к своему генералиссимусу!.. – потребовала она.
– К кому? – обескуражено спросил матрос.
– Ну, к этому… Который такой добренький ко всем, только с близкими людьми недобренький!.. Уходи!
Матрос был очень смущен. «Нельзя бабам пить! – подумал он. – А хорошим – тем более! Мозги сразу навыворот. И зачем я дал ей спирту? И так бы отогрелась, а теперь будет стыдиться, злиться… Ну, все!»
Ни слова не говоря, он только кивнул и торопливо ушел. Новосильцева подбежала к двери, задвинула ригель, и дала себе волю. Слезы текли в два ручья без перерыва минут десять. Но странно: она при этом не чувствовала ни обиды, ни горя, ни усталости. Наоборот, с каждой минутой, душа оттаивала, как тает около печки ледышка, и когда Новосильцева снова глянула в зеркальце, она увидела там довольно милое личико, с дерзко-пьяненьким прищуром глаз и вызывающей улыбкой.
