Когда он вошел в столовую, Харитонов как раз положил ему на тарелку третью котлету. Еду Романовым опять стали носить из исполкомовской столовой. И снова все то же: всем по две котлеты, вермишель или макароны, сдобренные рапсовым, иногда конопляным маслом. Два раза приносили муку от неизвестных благодетелей и жертвователей – чаще всего, крестьян, передававших им через церковного старосту куличи, пироги, курники, два раза передавали сливочное масло и яйца. С того дня, когда сменили охрану и вместо Авдеева комендантом был назначен Юровский, он разрешил монахиням приносить только молоко.
Когда принесли муку, Романовы устроили себе праздник. С утра стали печь хлеб. Повар Харитонов, после долгих уговоров, разрешил месить тесто Татьяне и Анастасии. Дочери перепачкались мукой с ног до головы, но тесто замесили, хлеб взошел и, к всеобщему восторгу, вышел очень вкусным. Николай так удивился, что даже отметил этот факт в дневнике.
– Здравия всем желаю, – сказал Николай, придвинул к себе тарелку и промурлыкал под нос:
Но, поймав взгляд жены, замолчал и виновато улыбнулся.
– Ну-с, – оглядел он сидящих за столом. – Кто сегодня?
Поднялась Татьяна и вполголоса мягким грудным голосом произнесла речитативом:
– … Да будет воля Твоя яко на Небеси, тако и на Земли, – сурово поправила Александра.
Татьяна чуть присела, согласно кивнула, но поправляться не стала и продолжила:
Все сидящие за столом тихими нестройным хором подхватили, одновременно крестясь:
– «Яко Сила Твоя и Слава и Царство Твое во веки веков! Аминь!»
Некоторое время ели или пытались есть молча. Сегодня из монастыря ничего не было.
– А больше всех, как всегда, повезло Машке! – пробасил Алексей, тыча вилкой в вермишель. Свою котлету он сразу разломил на кусочки и съел. Вермишель сегодня вызывала у него особенное отвращение.
Он видел, что мать с таким же чувством приступила к своей вермишели – к такой же скользкой, липкой и холодной. Но для нее еды больше не было. Ее котлеты ежедневно делились так: одну по молчаливому уговору давали отцу, он съедал ее с видимой бодростью и даже аппетитом, но иногда отдавал свою дополнительную долю Боткину, Труппу или поваренку Лене. И каждый раз надоедливо повторялся один и тот же ритуал: тот, кому предлагалась лишняя котлета, по нескольку раз отказывался от добавки, и тогда Николай, твердо глядя в глаза немигающим ясным взглядом Боткину или слуге, и спрашивал:
– Евгений Сергеевич (если отказывался Боткин) или Алоизий Егорыч (если отказывался Трупп), я должен нижайше просить вас о милости? В таком случае прошу. Нижайше!
Единственным, кто не затруднял Николая церемониями, был поваренок. Леня брал добавку сразу, и тут же она исчезала: мальчик рос и постоянно хотел есть.
Вторую котлету разыгрывали между детьми. Девочки нередко уступали друг другу, но чаще всего Алексею. Он был всего на три года старше поваренка, но ел по-прежнему очень плохо – с трудом и понуканиями. Когда котлета доставалась Ольге, она неизменно от нее отказывалась – у нее были свои причины. По вечерам она надолго останавливалась у окна, хотя в него ничего не было видно: еще Авдеев приказал окна закрасить, поэтому казалось, что дом снаружи постоянно окутан туманом. Ольга пыталась разглядеть сквозь краску заходящее солнце, но не видела, отчего накатывала грусть и слезы сами катились по щекам, не принося облегчения. Тайком, чтоб никто не видел (но все равно видели все), она доставала свое маленькое складное зеркальце и с беспокойством изучала свое лицо. Ей казалось, что оно становится с каждым днем больше и округляется неуклонно, и Ольга не могла понять, отчего это происходит – полнеет она или просто внешность меняется с возрастом. Мария однажды, подкравшись на цыпочках, заглянула из-за плеча сестры в зеркальце и, сделав большие глаза, с ужасом восторга ахнула и сказала благоговейным шепотом:
– Это у тебя от большого ума!
Тут же подскочила Анастасия, тоже успела глянуть в зеркальце, прежде чем Ольга его закрыла, и сокрушенно заохала:
– Ох-ох! Не пойму, откуда же нам солнце светит!..
На что Ольга молча ответила сестре удивленно-снисходительной улыбкой, в которой, впрочем, можно было прочесть затаенную обиду. Анастасия виновато обняла ее и зачастила:
