В обед на эстраде отрылся стихийный концерт детской самодеятельности. Тоненькая белобрысая девочка взобралась на подмостки и закричала разбойничьим голосом:
– Валенки, валенки, – эх, не подшиты, стареньки!..
Я, заламывая руки, ходил по комнате и старался удержать себя от скоропалительных выводов.
«Во-первых, – рассуждал я, – нельзя зачеркивать выводы ученых. Всё же люди работали. Целый коллектив. Специальным прибором пользовались. Вон даже инстанции к их голосу прислушиваются… Во-вторых, можно и самому какой-то выход поискать. Отшил же я сегодня этого папу. И всего за целковый. Троллейбусу, небось, рубль на бросишь… Нет, надо обождать».
Вечером в наш подъезд пришли влюбленные. Было слышно, как они решают там свои матримониальные вопросы.
– Бу-бу-бу-бу! – сдержанно гудел мужской голос.
– Зола все это! – отвечал девичий. – Любви нет, есть одно половое влечение!
– Бу-бу-бу-бу! – убеждал в чем-то мужчина.
– Ну, ты! – говорила девица. – Руками-то не шуруй! Вот женишься – и будешь шуровать!
Наступила ночь – и влюбленные притихли.
Тогда из близлежащего частного сектора прибежала собака. Пару раз собака гавкнула басом, прочищая горло, а затем залаяла звонко и безостановочно. Видимо, она задалась целью побить какой-нибудь собачий рекорд по продолжительности лая.
Я кинул в нее бутылкой из-под кефира.
Собака с визгом убежала в частный сектор и через пять минут вернулась в сопровождении целой шайки своих приятелей.
Бутылок больше не было.
Я накрыл голову подушкой, положил сверху годовую подшивку «Экономической газеты» и так попытался заснуть.
Всю ночь меня мучил один и тот же кошмарный сон: я убегал от погони, карабкался по буеракам и обрывам, а за мной, след в след, гнались какие-то люди с собаками – то ли охотники, то ли дружинники.
В конце концов они окружили меня, достали медные трубы и задудели: «На речке, на речке, на том бережочке»… А самая свирепая собака, вывалив красный язык, била в огромный барабан.
Я проснулся. Где-то поблизости грохотал оркестр.
На эстраде было пусто – значит, оркестр играл в одном из соседних домов.
«Что же это такое? – соображал я. – Наверное, какой-нибудь кружок пенсионеров при домоуправлении. Скорее всего. Ну, черт с ним: все-таки музыка, а не собачий лай».
Я сходил за кефиром и газетами – оркестр играл. Я приготовил завтрак и побрился – оркестр наяривал.
Он играл до обеда и во время обеда. Гремел после полудня и перед закатом – когда горизонтальные лучи солнца расплавили окна на жилмассиве. К вечеру оркестр еще набрал силы. Высыпавшие звезды вздрагивали в такт его могучим аккордам.
Только глубокой ночью оркестр начал вроде выдыхаться и делать паузы минут по двадцать-тридцать.
Но не выдыхался большой барабан. Дум! дум! дум! – неистово бухал он, даже оставшись в одиночестве…
Наступило третье утро – и я, с головой, обмотанной полотенцем, спустился во двор.
«Надо что-то делать, – думал я. – Вот сейчас разыщу домоуправа и прямо скажу: прекратите это безобразие, а не то…»
Домоуправа искать не пришлось. Они с дворником как раз стояли во дворе и, задрав головы, смотрели на балкон противоположного дома.
– Послушайте, эта ваша самодеятельность… – начал я.
– Какая самодеятельность? – не оборачиваясь, сказал домоуправ. – Свадьба это. Настя Ищукова дочку замуж выдает. Оркестр вон с завода пригласила. Способный, черт! – уважительно произнес домоуправ. – Барабанщик-то… Смотри-ка – вторые сутки бьет, сукин сын.
– Да это не барабанщик, – сказал дворник. – Барабанщика давно уже «скорая» увезла. Он сразу двести грамм опрокинул и сковырнулся. Язва у него оказалась… А это Володька Шикунов, бухгалтерши нашей сын. Дайте, грит, я спробую. И как сел – так не встает. Поглянулось, видать…
– Неужто Володька?! – удивился домоуправ. – Вот тебе и стиляга! Надо будет в клуб сообщить – пусть привлекут его.
В это время гости Насти Ищуковой запели:
Простоволосая хозяйка выбежала во двор, обняла бельевой столб и заголосила.
– Хлеба горбушку! Да еще пополам… – жаловалась она. – Пельменьев одних мешок накрутила! Водки на сто пятьдесят рублей ушло!..
– Да-да, – сочувственно причмокнул дворник. – Сколько людей ни корми…
Я повернулся и тихо побрел к себе…
Товарищи дорогие! Не меняет ли кто квартиру с окнами вовнутрь?!
В воскресенье вечером на квартире у бабки Зыбунихи шло невеселое чаепитие. Хотя женщины и распробовали перед этим бутылку тридцать третьего портвейна, прихваченную из столовки Фридой. Настроение, однако, не возникало.
Чай, впрочем, пили довольно прилежно. Даже с некоторым ожесточением. Все, кроме Мани. Маня к своей чашке не притрагивалась. Сидела, положив на колени пухлые руки с маленькими круглыми ямочками над казанками, и скорбно помаргивала.
– Значит, так-таки ушел? – в который уже раз спросила бабка Зыбуниха.
– Так-таки, – откликнулась Маня.
