Я проснулся в маленьком доме в глубине сада, и первым моим ощущением было ощущение счастья. Полного безусловного счастья. Для его достижения не нужно было преодолевать трудности, прикладывать некие усилия- оно существовало само по себе. Оставалось только наслаждаться им, пить по капле, и молить Бога, чтобы оно не кончалось.
Annotation
Ностальгия сладкая мука.
Динаев Дино
Динаев Дино
Настоящая любовь
Dино Dинаев.
НАСТОЯЩАЯ ЛЮБОВЬ.
Рассказ.
Светлой памяти Марины Рушь.
Сон слишком реальный.
Им можно наслаждаться.
Станислав Лем
Я проснулся в маленьком доме в глубине сада, и первым моим ощущением было ощущение счастья. Полного безусловного счастья. Для его достижения не нужно было преодолевать трудности, прикладывать некие усилия- оно существовало само по себе. Оставалось только наслаждаться им, пить по капле, и молить Бога, чтобы оно не кончалось.
Двойные деревянные окна распахнуты, между рамами рюмка из толстого стекла с окаменевшей солью. Белые ситцевые занавески, нанизанные на обычные нитки, лениво заигрывают с нежным ветерком. За окном также тепло, как и дома, так что ветерок не ощущается. Ненавязчивое приложение. Эйфория.
Прямо за окном вишня, вся прострелянная алыми пулями плодов. По застрявшим в ветвях паутинам снуют живчики-паучки. Воздух полон трассеров жужжащих мух, пчел, мелькают быстрые тени стрекоз. Бабочки борются с ветерком, траектории замысловаты, они словно скользят с невидимых горок. Их бросает к старому забору, за которым, я знаю, цветет розовой пеной сирень, бабочки сопротивляются и стараются отгрести от опасного места.
Все настолько реально, что я бы неминуемо испугался, если бы заранее не знал, что бояться не надо.
Я потягиваюсь в постели. Молодое тело хрустит, ощущения одни лишь приятные, хотя я знавал и другие. Сейчас я не хочу ни о чем думать, тем более вспоминать. Мне достаточно того, что все вокруг нереально, оно не существует.
На сон это мало похоже, для него все, наоборот, слишком реально. Предметы вокруг можно потрогать. Я отлично знаю, где нахожусь, и кто я, хотя уверен, что если это и имеет отношение к моей настоящей жизни, то весьма отдаленное.
Меня зовут Марик Живов, мне 14 лет, сейчас 1975 год. Я проснулся летом 75-го в городе Новокуйбышевске, по адресу улица Октябрьская 86.
Учеными установлено, что самыми беззаботными и удачными для России была середина 70-х годов прошлого века. Откуда я это знаю? Да потому что мне давно не 14, и почему я сейчас проснулся в этом месте я представления не имею.
Причин может быть несколько. Об одной мне не хочется думать и сообщу о ней в последнюю очередь. Другой причиной могла стать болезнь. Ее не могли излечить в мое время, заморозили тело, а мозг заставляют смотреть одну и ту же картинку, выбранную из самых беззаботных.
Или у меня мог уцелеть один лишь мозг. Авария или война, и вот теперь врачи пытаются достучаться до меня своими видениями.
Меня могли запустить в космос, заморозить, и теперь я лечу в криогенной камере куском мертвого льда, а через тонкие проводники в мозг поступает тонкая струйка сигналов. Новокуйбышевск, лето.
И наконец самая страшная причина, о которой я не хотел говорить, а пришлось. Я на самом деле умер, а все это предсмертная картинка, постепенно затухающая в агонизирующем мозгу.
Я не герой, я вообще не знаю, то я, может, преступник, или нобелевский лауреат, но любой на моем месте испугался бы и запаниковал. Меня удерживает от отчаяния лишь то, что в этом месте я уже не в первый раз. Или жил в реальности, или сон повторяющийся. Но так или иначе, я жив, молод, здоров и беспечен. Стало быть, кто бы ни то был мой куратор, своей цели он достиг. Испытуемый спокоен, и готов к испытаниям.
В глубине меня крепнет ощущение, что куратор никаких испытаний не допустит, остатки сна покатятся дальше по накатанной колее беззаботного летнего дня.
Куратор знал, что делал. У каждого человека на земле обязательно есть такой беззаботный денек, застрявший посередине лета. Мне выпало счастье проживать его раз за разлом, смаковать каждую минуту с самого момента, когда меня разбудил шум бьющихся на ветру занавесок.
Кровать стояла у стены крохотной комнаты, середину комнаты занимал массивный стол темного дерева. Древнего вида, из глубин памяти мастодонтом всплыло название. Письменный.
Поверхность стола сверкала бы только пылью, если бы на ней не стояли две ауди колонки Микролаб. В прошлый раз их не было. Когда в прошлый раз. Я встрепенулся, но воспоминание лишь блеснуло как карась в пруду перед тем, как уйти на глубину.
Интересно, смогу я подключить чудо колонки. Все-таки 75-й год. Что было в 75-м. Радиолы разве что. Рекорд 64. Проигрыватель грампластинок под деревянной крышкой. На стеклянной шкале разбросаны по длинам волн названия диковинных далеких городов. Лондон, Сингапур, Дели.
Голова привычно отозвалась отголосками невнятных воспоминаний. Инклюзив, 5 звезд, убегающая под визг обобранного туриста краснозадая бессовестная обезьяна с бананом. Почему-то желтым, хотя в кино их показывали зелеными.
Я встал, не задумываясь взял со стола еще один предмет, лежащий между колонками. Сотовый телефон. Алкатель. По акции взял в Капитале. Что такое капитал? Не знаю. Карл Маркс написал.
Сотовый естественно не работал. В стране еще ни одной вышки не построено. Нет, он включился. На синем экране загорелись логотипы двух фирм, симки тоже две, хоть три. Мир безмолвствует.
