Он читает здесь только по субботам – в выходные Эдит редко заглядывает в лабораторию. Несколько лет назад она как-то застала его тут с тарелкой лапши и книжкой. Была гроза, и мир за окном окрасился в зловещий аквамариновый оттенок. Эдит немного постояла у окна, глядя на стену воды, сквозь которую слабо пробивался желтоватый свет уличных фонарей. А затем обернулась к нему, окинула беспокойным сердитым взглядом и бросила:
Уоллас успевает прочесть страниц тридцать, когда поперек книги ложится тень, да так настойчиво, словно кто-то прижал страницу большим пальцем. Лицо у Миллера непроницаемо, глаза смотрят холодно и отстраненно. Но взгляд обвиняющий. Взъерошенные волосы. Серая толстовка, вчерашние шорты, километры загорелых, покрытых медным пухом ног.
– Ты меня бросил.
– Я оставил записку, – возражает Уоллас.
– Я прочел.
– И чего тогда жалуешься?
Миллер раздраженно рычит, но губы его растягиваются в улыбке. И Уоллас вздыхает с облегчением. Все так зыбко, неопределенно, его словно уносит в открытое море.
– Просто говорю, что ты мог бы меня разбудить.
– Ты так сладко спал, – отвечает Уоллас с этакой снисходительностью, с напускной уверенностью в себе, и откидывается на жесткую фиолетовую спинку диванчика. Миллер, которому, как всякому гиганту, нет дела до окружающего мира, отступает и смотрит на него из-под ресниц. Уоллас ежится в нерешительности. В теле покалывает, словно оно превратилось во включенную электрическую плитку. Кажется, что внутри, жужжа, нагревается спираль. И весь он становится раскаленным и гладким.
– Все равно, – говорит Миллер. – Нечего было убегать от меня.
– Хочешь присесть?
– Давай.
Уоллас переставляет холщовую сумку на другой конец диванчика и двигается, освобождая место. Кожа у Миллера теплая. Бедра их соприкасаются. Влажная от сидения на пластиковом диванчике нога Уолласа прижимается к сухой и чуть более прохладной ноге Миллера. Руки они держат по швам. Но сидят, придвинувшись друг к другу куда теснее, чем требует размер диванчика. Уоллас рассматривает костлявые лодыжки Миллера. Бледные голые хрящики над пятками. И вспоминает солоноватый привкус его кожи, так непохожий на его собственный вкус. Чужие тела всегда не похожи на наши собственные, порой кажется, что они сделаны из каких-то редких элементов. Миллер хрустит пальцами и оглядывается на Уолласа. Что это в его взгляде? Неужели смущение? Затем он склоняет голову к плечу. Застенчивый мальчик, думает Уоллас, застенчивый и осмотрительный.
– Как дела? – спрашивает Миллер. Какое разочарование. Дежурный вопрос. К чему тогда было все это кокетство?
Уоллас подается вперед и упирается локтями в стол, который тут же опасно наклоняется. Кружка его ползет к краю, чай выплескивается на столешницу. Миллер округляет глаза, а Уоллас, затаив дыхание, ждет, когда стол, чай и весь мир снова придут в равновесие.
– Мы теперь типа едва знакомы? – спрашивает он. –
Миллер хмурится. Разочарование все острее.
– Я не то имел в виду. Хотел узнать, как ты… после вчерашнего. Ну, сам понимаешь…
– Что за детский сад? – отзывается Уоллас. – Ты же взрослый. Давай, произнеси это.
Миллер раздраженно кривится, и Уоллас расцветает. По телу прокатывается серебристая дрожь предвкушения.
– Ну хватит, Уоллас, – ворчит Миллер. – Не вредничай.
Молодец, заслужил награду, – думает Уоллас. Что ж, он проявит великодушие. Уоллас целует Миллера в плечо и вжимается в него лицом. Каким облегчением становится закрыть глаза – пусть даже на секунду. Крупная ладонь Миллера теперь лежит у него на бедре. Сухая, прохладная и мозолистая. В теле его вибрирует приглушенный смех.
– Вот теперь привет, – говорит Уоллас, но Миллер уже убирает руку.
– Что мы делаем?
– Не знаю. Ты мне скажи.
Скрипит пластик. Стонет деревянный каркас диванчика. Уоллас отодвигается, влажная кожа липнет к сидению. Миллер, упершись в ручку кружки большим пальцем, медленно разворачивает ее.
– Я просто пытался проявить заботу. Потому и спросил.
– Так, может, вот чем мы занимаемся? Ты проявляешь заботу?
– Не цепляйся.
