Настоящая жизнь полностью

С легким раздражением он вспоминает, как все вокруг удивляются, когда он сообщает им этот факт, когда признается, что не употребляет спиртного. Как поначалу принимаются уговаривать, а потом уступают и сыплют неискренними извинениями за то, что предложили ему вино, пиво или джин. Так было и прошлой зимой на вечеринке, которую Эдит устроила по случаю окончания семестра, когда Хенрик протянул ему стакан джина. Уоллас тогда смущенно пробормотал: «Нет, мне не нужно». Хенрик стал настаивать: «Ты же сдал промежуточные, ты теперь взрослый». И, в конце концов, он признался: «Я не пью». Хенрик посмотрел на него с обидой, нижняя губа его дрогнула, как от удара газетой. И Уолласа тут же захлестнуло чувством вины, да так сильно, что он уже готов был взять стакан. Но Хенрик развернулся и ушел прочь. Знай Уоллас, что это будет последний раз, когда Хенрик с ним заговорит, последний раз, когда он что-то ему предложит, он выхватил бы стакан и выпил его до дна. Он совсем не разбирается в алкоголе, не может отличить хороший от плохого. Все напитки на вкус кажутся ему одинаковыми, только от одних в горле жжет, а от других – нет.

А вот родители его пили. Причем постоянно. Мать, дородная, крупная женщина с добрыми глазами и скверным характером, страдала диабетом и потому предпочитала слабоалкогольное пиво. По крайней мере, так она это объясняла: «Чтобы сахар не подскочил». Сидела в своем кресле, вливая в себя бутылку за бутылкой, и сквозь неплотно задернутые шторы смотрела в окно – изучала окружающий мир, хотя Уоллас решительно не понимал, чего ради. Жили они в то время в трейлере, стоявшем возле проселочной дороги, а вокруг громоздились сварганенные из чего попало жилища их родни. В окно видны были лишь сосны и их родичи, и смотреть в этом медвежьем углу было решительно не на что, разве только на гнущиеся под порывом ветра деревья и бегущие по небу облака. И все же она целыми днями сидела в кресле и глазела в окно. Там он и нашел ее в день, когда вернулся из колледжа на летние каникулы, чтобы обливаться пóтом в своей старой спальне, прятаться в первый попавшийся прохладный уголок и там убивать время в ожидании, когда дневной зной спадет.

Он нашел ее в кресле. Глаза открыты, тело окоченело. Доктор сказал, у нее случился инсульт. Просто так, ни с того ни с сего. Мать десять лет проработала в отеле гольф-клуба. А потом у нее стали случаться приступы, после которых она некоторое время не могла двигаться. Уоллас решил, что, видимо, так все и произошло. В чашке еще не до конца растаял лед – тот голубой, ее любимый, что делали в отеле; матери его каждые пару недель приносила оттуда подруга. Потому он и догадался, что умерла она не так уж давно. Но с тех пор прошло уже несколько лет, все это случилось в то лето, когда он уехал на Средний Запад, чтобы поступить в аспирантуру и начать новую жизнь. Его часто мучают мысли о том, что же она все эти годы пыталась высмотреть за окном. Но некоторые вопросы обречены оставаться без ответа. Когда Уолласа спрашивают: «Почему ты не пьешь?», он едва сдерживается, чтобы не рассказать эту историю. Но все же не делает этого. Отвечает что-то типа: «Так вышло». Обходится одной из тех бессмысленных фраз, годных лишь для того, чтобы заполнить паузы, непременно возникающие в любом разговоре.

Именно о ней, о матери, напоминает ему пивной душок, витающий в квартире. Как призрак. Он давно о ней не думал. Когда в голову лезут такие мысли, Уоллас всегда вспоминает только хорошее: как она разрешала ему не ходить в школу, когда у него болел живот, оставалась с ним, варила суп и включала мультики; как порой он замечал, что она смотрит на него – не с гордостью, нет, но с любовью и нежностью. В те редкие моменты, когда она не орала ему из другой комнаты, чтобы подошел и завязал ей шнурки, когда не обзывала безмозглым дебилом, когда не вопила так истошно и пронзительно, что он переставал различать слова, когда не била его по губам, не заставляла прилюдно мыть в подмышках и паху, не обрекала плутать в копне черных волос своей злости, подозрительности и страха – в эти редкие моменты она была очень добра к нему. Вот почему он не доверяет памяти. Она искажает события. Подменяет их. Создает из подручных средств нечто достойное. Память – это не про факты. Это лишь противоречивые данные о количестве испытанной в жизни боли. Но Уоллас думает о матери. Ее образ материализуется из витающего в воздухе запаха пива, и он захлопывает дверь спальни, не в силах больше этого выносить.

Да и в любом случае до ужина остается не так много времени.