Миллер не отвечает. Все так же смотрит в окутанный темнотой двор. Ничего, кроме смутных очертаний предметов, разглядеть там невозможно. Он сжимает ладонь в кулак, крупные твердые костяшки проступают отчетливее. Напряжение бежит вверх по руке, и вскоре Уоллас начинает чувствовать, как пульсирует его налитое плечо. Это не злое молчание. Вовсе нет. Но есть в нем что-то, что-то жесткое и неподатливое, какая-то становящаяся все отчетливее скованность.
Неужели это Уоллас в нем виноват? Неужели это он вызвал такую реакцию? Нужно было быть тверже, решительно отказаться рассказывать о своем прошлом. Нужно было держать рот на замке.
– Что ж, я, наверно, лучше пойду, – с напускной легкостью объявляет Уоллас. Миллер нашаривает его руку под пледом.
– Нет, оставайся. Поздно уже.
– Тут недалеко, – возражает Уоллас. – Я и так уже тебе надоел.
– Ничего подобного.
– Нет, надоел. А я этого не хочу. Не хочу быть обузой.
– Было бы здорово, если бы ты остался, – твердо говорит Миллер. – Я очень этого хочу.
– Это ты из вежливости. Не нужно. Все в порядке.
– Да вовсе нет, – не соглашается Миллер. – Это я из эгоизма. Я хочу, чтобы ты остался, – теперь Миллер смотрит на него. Что бы ни означало его молчание, сейчас в его взгляде и голосе столько искренности, что Уоллас смягчается. Миллер целует его.
– Ладно, – говорит Уоллас. – Я останусь.
Миллер берет его за руку, Уолласу нравится ощущать прикосновения его пальцев, их тепло, текстуру кожи. Он опускает голову Миллеру на плечо. Хочется спать, он бы с радостью вот так и вырубился.
– Если ты устал, можно подняться наверх.
– Нет, тут хорошо.
– Точно? Ты не обязан оставаться внизу из-за меня.
– Разве ты сам только что не просил меня остаться?
– Просил, но…
– Вот и ладно, – перебивает Уоллас. Миллер смеется. Тревога постепенно унимается, вместе с ней отступает и тошнота, и муторное подозрение, что он стал темой для сплетен. «Ты должен научиться доверять людям», – убеждает себя Уоллас. Не стоит думать, что каждый желает тебе зла.
– Прости, – помолчав, говорит Миллер. – За то, что я не нашелся, что ответить.
– Все нормально, – отвечает Уоллас. Он уже забыл о том, как тяжело ему далось это молчание. Уже переступил через боль. Уже выжил.
– Мне очень жаль, что с тобой такое случилось. И что я заставил тебя об этом рассказать.
– Ты не сделал ничего плохого. К тому же, мне кажется, я только и ждал, когда меня кто-нибудь спросит.
– Правда?
– Не знаю, – отвечает Уоллас. – Может, мы все только того и ждем?
– Вчера ночью, когда я рассказывал тебе про маму… Я не знал про твоих родителей… и того мужчину. Таким идиотом себя почувствовал, – признается Миллер.
– А, – говорит Уоллас. – Так вот из-за чего это все. Из-за того, что ты почувствовал себя идиотом. Понятно.
– Боже. Я не то имел в виду, Уоллас. Не то. Что ты такое говоришь.
– А по-моему, именно то, – возражает Уоллас, потому что просто не может удержаться, а еще потому, что такая уж у них с Миллером сложилась манера общения. Привычные упреки и препирательства как-то успокаивают. Миллер, крепко стиснув зубы, тяжело дышит. На крыльях его носа виднеются скопления черных точек.
– Чего ты от меня хочешь? – спрашивает он.
– Ничего. Я ничего от тебя не хочу.
– Ладно, хорошо, прекрасно, – сухо кивает Миллер. Снова откидывает голову, упираясь затылком в шкафчик. И закрывает глаза. – С тобой так трудно. Просто невыносимо.
– Тогда я лучше пойду домой.
– Если ты пытаешься заставить меня тебя выгнать – не дождешься. Хочешь уйти, иди. И не ищи себе оправданий.
– Ты только что сказал, что со мной невыносимо.
– Потому что это
– Если со мной так невыносимо, почему ты меня не вышвырнешь? – спрашивает он и забирается к Миллеру на колени. Садится верхом, всем весом навалившись тому на бедра. – Если со мной так сложно, просто скажи, чтобы я прекратил, – Уоллас нажимает пальцем на гладкий твердый хрящик под адамовым яблоком Миллера. Веки его мелко вздрагивают и мгновенно поднимаются, будто это Уоллас, надавив на горло, привел их в движение. Славная механическая игрушка. В одном месте нажмешь – в другом откроется. Миллер облизывает губы. И подается вперед, пытаясь дотянуться до лица Уолласа, но тот не дается. Сильнее давит ладонью на горло, чтобы Миллер ощутил его сопротивление. И чем настойчивее тянется вперед Миллер, тем крепче рука Уолласа сжимается вокруг его шеи. Они словно угодили в ловушку, как ни вывернись – все равно между ними остается небольшое расстояние. Миллер рычит. Уоллас чувствует ладонью, как он сглатывает.
