Операция представляла собой подтяжку кожи так, чтобы закрыть плешь. Похоже на подтяжку лица. Мой шрам был скреплен двенадцатью скобами. В скальпе много капилляров, и операция оказалась на удивление кровавой, но удачной. Единственное, какое-то время было больно смеяться.
Самым неприятным было то, что мы застряли в больнице на несколько дней. Наши клиенты из Токио делали все, чтобы развлечь нас. Они навещали и присылали еду из лучших ресторанов города. Была весна, и у нас было игривое настроение. Мы устали и уже начинали ссориться, так что я придумала для нас приключение, которое могло помочь развлечься. Однажды днем мы сбежали из больницы и пошли по магазинам. Потом мы стали сбегать по вечерам и ходить в наши любимые рестораны. Мы возвращались в больницу поздно ночью. Как-то раз мы танцевали на крыше. Старшая медсестра была сердита на нас.
– Это не психиатрическая лечебница, – говорила она, – прекратите вести себя, как ненормальные. И перестаньте, ради бога, занимать все наши телефонные линии.
Через десять дней доктор снял нам швы, и мы могли уехать домой. Предполагаю, что медсестры были просто счастливы, когда мы уехали. Иногда я думаю, осталась ли у мисс Я. ее лысина? Скорее всего, да.
Вернувшись в Киото, я продолжила встречаться с Тошё. Я соскучилась по нему, но самостоятельная жизнь все не налаживалась. Я не могла пренебречь работой ради приготовления пищи, уборки, стирки, подготовки ванны и так далее. У меня никогда не было на это времени, я все так же спала по несколько часов в сутки. Я не могла сократить свое рабочее время, единственное – сократить время занятий. В моей душе зрел конфликт между стремлениями «стать великой танцовщицей» и «стать хорошей домохозяйкой». Для меня выбор был очевиден.
Я решила поговорить с мамой.
– Мама, я не стала готовить лучше. И у меня нет времени, чтобы заниматься столько, сколько мне нужно. Как ты думаешь, что делать? – спросила я.
– Ты думала о том, чтобы вернуться домой? – задала она встречный вопрос.
– Не знаю. Что скажешь ты?
– Думаю, это хорошая мысль.
Вот так. Я вернулась в окия в июне 1972 года, поняв, что способна быть независимой и что мне не обязательно быть ею. Что касается Тошё, то мы могли всегда снять номер в гостинице и часто это делали. Я была взрослой и полноправной гейко. Знала, что представляет этот мир. Как держать деньги и делать покупки. И я была влюблена.
Хорошо, что я переехала тогда домой, потому что это были последние месяцы жизни Биг Джона. Он умер в октябре 1972 года.
Шестого мая 1973 года я была в гостях у своих родителей. Всего лишь третий раз после того, как восемнадцать лет назад я покинула дом своего детства.
Я знала, что отец умирает, и хотела увидеть его. Посмотрев в его глаза, я поняла, что конец уже близко и он знает об этом. Вместо бессмысленных слов утешения, я говорила с ним свободно и открыто.
– Папа, я хочу поблагодарить тебя за все, что ты дал мне в жизни. Я сильная и свободная и всегда буду помнить то, чему ты учил меня. Иди с миром. Тебе не о чем беспокоиться. Я позабочусь обо всем.
По его лицу потекли слезы.
– Масако, – сказал он, – ты единственная из всех моих детей, кто действительно слушал меня. Я счастлив, что ты никогда не поступилась своей гордостью. Знаю, как тяжело ты работаешь и чего это стоит, и хочу дать тебе кое-что. Открой третий ящик моего бюро. Возьми оттуда шибори оби. Да, вот это. Я сам сделал его, и он мой любимый. Когда ты найдешь мужчину своей мечты, я хочу, чтобы ты подарила ему.
– Да, папа, – ответила я, – обещаю.
Я взяла оби моего отца, бережно сложила и хранила до тех пор, пока не встретила своего мужа. Он до сих пор носит его.
Отец умер три дня спустя, девятого мая. Ему было семьдесят шесть лет. Я сидела рядом с гробом и держала его холодную руку в своих руках.
«Я обещаю тебе, папа. Я никогда не забуду того, что ты говорил мне. „Самурай не должен показывать сбою слабость, даже если голоден. Гордость – прежде всего».
Мы жили вместе всего несколько лет, но я любила отца, и мое сердце всегда было рядом с ним. Его смерть была для меня настоящим горем.
Мама Масако дала мне немного денег. Взяв фиолетовую шелковую материю из своего оби и завернув в нее деньги, я отдала их своей овдовевшей матери. Я не знала сколько, но думала, что довольно много.
– Не знаю, достаточно этого или нет, – сказала я, – но я бы хотела, чтобы ты похоронила его так, как он сам желал. Если будут нужны еще деньги, пожалуйста, спроси Кунико или меня.
– О, Ма-тян, большое тебе спасибо. Я сделаю все, что смогу. К сожалению, не все слушают то, что я говорю.
Она посмотрела в сторону другой комнаты. Оттуда доносился приглушенный смех Яэко. Мне было плохо, но я уже больше ничего не могла сделать.
Как дочь семьи Ивасаки я не имела права помогать матери во всех официальных процедурах. Я грустно посмотрела на нее и сказала:
– Мама, хочу, чтобы ты знала, я никогда не переставала любить тебя и папу. И никогда не перестану. Спасибо вам за то, что дали мне жизнь.
Я поклонилась и ушла.
