Два уважаемых нью-йоркских раввина, два философа и журналиста смотрели друг на друга и не знали, что сказать. Им обоим было больно. И Маргошес и Хешель были не просто раввинами, но и убежденными антифашистами.
Маргошес еще в 1934 году организовывал протесты против фашистских партий в США а Хешель потерял всю семью.
Сестра Абрахама, Эстер погибла во время немецкой бомбардировки. Его мать была убита нацистами, а две другие сестры, Гиттель и Девора, погибли в нацистских концентрационных лагерях. После войны он ни разу не был в Германии или Польше. Однажды он написал:
И шаббат и бар-мицва юного Ицхака прошли в атмосфере подавленности и уныния. А когда раввин Маргошес после захода солнца вернулся к себе домой на Манхэттен он снял чехол со своей пишущей машинки и сел за работу.
Он не вставал почти сутки и в понедельник полная боли и скорби статья для The Forward была готова.
Но не только раввин Маргошес тем вечером работал. Листовки с аналогичным содержанием заполонили весь Бруклин, вернее ту его часть где компактно проживали евреи, как «обычные» так и хасиды. И прочитали эти листовки очень многие, например, Исаак Башевис Зингер, будущий нобелевский лауреат, который в это время как раз проживал в Боро-Парке.
И уже в понедельник еврейский Нью-Йорк всколыхнуло.
Под влиянием своих религиозных и интеллектуальных лидеров, а также из-за памяти о том ужасе, от которого десятки тысяч евреев бежали в США.
Это был, пожалуй первый раз, когда случились не еврейские погромы а наоборот. Кое-где в городе серьезно пострадали административные здания, а посольство ФРГ вообще попытались сжечь.
Но не это было самое страшное.
Вернер фон Браун проснулся в отвратительном расположении духа, беспорядки охватившие далёкий Нью-Йорк напрямую касались лично его, как никак всё что было написано в тех листовках было правдой.
Хоть его куратор из ФБР мистер Ньюман и заверил фон Брауна что ему ничего не угрожает, охрана усилена, и его работа на правительство соединённых штатов в любом случае продолжится, но напряжение Брауна все-равно не отпускало. Интуиция как-будто кричала об опасности.
Без аппетита позавтракав, фон Браун поехал к себе в арсенал, дорогие были свободны, и он прибыл даже раньше обычного.
На просторной парковке перед зданием арсенала было непривычно пусто, только один единственный форд стоял недалеко от входа.
Фон Браун вылез из машины и пошёл ко входу.
Когда он поравнялся с Фордом из него вышел его новый лаборант, Абрахам Вайсман. Ранее всегда выглядевший безупречно Вайсман сейчас был одет в помятый костюм, а из машины к его ногам скатилась пустая бутылка из под виски.
— Что с вами, мистер Вайсман? — удивился Фон Браун глядя тому в глаза.
Взгляд у лаборанта ему не понравился, он был в равной степени безумный и предрешенным.
Абрахам не ответил, он сунул руку за пазуху и достал оттуда до боли знакомый Фон Брауну по прежней жизни Вальтер П38.
— Сдохни, нацистская мразь! — закричал Вайсман и разрядил в своего начальника почти весь магазин пистолета.
Почти, потому что он выстрелил в немца 7 раз. А последний, восьмой патрон оставил для себя.
Усиленный наряд охраны, который обещал Брауну Ньюман добежал до места трагедии, когда было уже поздно. Два трупа — это нет тот результат, за который похвалит начальство.
— Господа, объяснитесь! Как так получилось, что важнейшая для обороноспособности нашей страны отрасль под угрозой? Не вы ли уверяли меня и президента Трумэна, что утечки информации о «Скрепке» быть не может? — последний вопрос был предназначен только Гуверу.
В овальном кабинете после более чем часового экстренного совещания созванного из-за Нью-йорских погромов остались лишь трое — президент Дуайт Эйзенхауэр, директор ЦРУ Аллен Даллес и директор ФБР Джон Гувер.
