Она смотрит на часы, и мне становится темно в глазах: без десяти десять. Она должна была быть не позже семи дома.
— Да, Санечка.
— Так уже…
— Скажу, что была у подруги, — перебивает она.
Мы проезжаем «Кинолюбитель», универмаг «Москва», «Трансагентство» — скоро Гагаринская. Улицы пусты, освещены и покрыты укатанным снегом. Гагаринская. Мне приходит в голову:
— Здесь остановите, — говорю я.
Расплачиваюсь, и мы выходим на улицу из тепла.
— Спасибо, — говорю я. Я редко говорю таксистам «спасибо», только очень хорошим.
— Куда мы, Санечка?
— В кафе «Южное», заманчивое название. Я там никогда не был.
— Я тоже, — она смотрит на меня, — не была.
Мы заходим, в кафе полумрак. Даже не похоже на наше кафе, у нас нельзя полумрак. Черт-те что творится: места есть. И уже совсем невероятное, официантка через пять минут подходит… Наверно, потому что я с необычной женщиной, она — необыкновенная.
— Что ты будешь, Наталья? Что-нибудь есть?
— Нет, я — кофе, горячего и побольше.
— Еще что-нибудь, пожалуйста.
— Спасибо, больше ничего не хочется.
Она, видимо, решила быть бухгалтером-экономистом — по учету моих денег.
— Какие пирожные у вас есть, девушка?
— Всякие. Пятнадцать видов, что я вам перечислять буду?!
О, это уже знакомое.
— Значит, не будете?
— Нет.
— Тогда: кофе, все пятнадцать видов, а мне крепкий чай.
— Вы что, серьезно?
— Конечно, серьезно, я вам не хочу лишнюю работу задавать: перечислять.
Она уходит.
— Саня, зачем столько? Ты что, все их съешь?
— Нет, есть будешь ты, я — ни одного.
В полумраке в ее глазах какие-то блики, лучи, как флюиды, они завораживают меня, хотя по мне этого не видно.
Где-то танцуют, кто-то танцует. Я протягиваю руку и стряхиваю иголки у нее на плечах, в волосах.
Молчу и долго ничего не говорю. Держу ее руку, она у нее горячая.
Она понимает это по-своему.
— Санечка, тебе не понравилось, какая я была в лесу?
— Что ты, Наталья.
— Мне не надо было этого делать?..
— Наталья…
— Я знаю, тебе это не понравилось. Так сразу…
— Просто я не ожидал. Не думал…
Она меняется моментально:
— Ты думал, мы будем ходить по лесу и петь песенки все время?
Мы смеемся, у нее лукавая улыбка.
— Видишь, какая я плохая, развращаю маленького мальчика.
— Это не страшно, — говорю я.
Приходят пирожные, уходит официантка.
— Наталья, хочешь я тебе расскажу о своих родственниках?
— Да, Санечка. Мне все интересно, когда ты рассказываешь.
Внутри я таю. Приятно, когда тебе такая женщина говорит такие слова.
— Итак, о моем клане. Дед и бабушка родили пять мальчиков и ни одной дочки. Младший, пятый, его Шурик звали, погиб на войне в сорок втором. У отца три брата, и у каждого по двое-трое детей. Одного, родного, ты видела. Это, так сказать, представитель папиного раннего классицизма, а я уже позднего неоклассицизма. Папа говорит, что я у него не удался. Какой-то шальной сперматозоид выскочил, из которого я и получился. Неусидчивый, говорит, несосредоточенный, и имя его не прославлю. Он все хочет достойного потомка, пишущего диссертации. А я за нее сяду, разве только попросят написать о тебе…
Она скромно улыбается. Вернее, делает вид, что скромно. Вернее, делает вид, что делает…
Я достаю «Беломор», она успевает раньше меня и кладет передо мной «Мальборо». Мои любимые сигареты. И, как ни в чем не бывало, смотрит на меня.
— Я тебе слушаю, Санечка.
— Наталья, — говорю я.
— Ну, пожалуйста, Санечка. Я же не курю, только иногда. Это для тебя. Я специально в магазин ездила.
— Специально для меня?..
Я без слов закуриваю сигарету.
— Знаешь, у меня есть в Ленинграде чудесный дядька. Я от него всегда умираю: и от того, что он говорит, и от того, как он говорит. Обязательно увезу тебя в Ленинград, познакомлю с ним. Он тебе понравится.
Она грустнеет.
— Что такое, Наталья?
— Этот город вызывает у меня отрицательные эмоции. Там родственники мужа живут, его мать.
— Прости, я не знал.
— Что ты, Санечка! Конечно, мы съездим, если получится. Я обожаю «Эрмитаж»: Рембрандта, Родена, Ван-Донгена, Сера.
— Наталья, кстати, Ленинград красивей вашей Москвы.
— Согласна. Но Москва одна.
— Нет, я ее тоже люблю, но это какие-то различные чувства. Москва привычна, она как дом, а Ленинград — это дворцовый город, здания, архитектура.
Я задумался. Танцевать перестали.
— И что же дядя, Саня?
— А, да. Такой седой боевой капитан, любит очень говорить «сыночек», курит всегда папиросы и при этом затягивается вот так. — Я показываю как, и она улыбается. — А дым выпускает вот так, — она еще больше улыбается. Я рад, что она отошла от Ленинграда.
