Я ему ответила:
«Ты ошибаешься, он уже есть».
Она улыбнулась мне. Про себя я поразился, я не думал, что она так смела. Хота и не предполагал противоположного.
— А потом?
— Я оделась, мне нужно было ехать к тебе (я опаздывала, как всегда), и сказала, что мне нужно в Библиотеку Иностранной Литературы, чтобы он меня подвез.
— А он?
— Он это и сделал, за ним в восемь тридцать утра приезжает машина.
— А потом?
— Саня, а потом я пересела на троллейбус (эта библиотека недалеко от твоего дома), доехала сюда и переспала с тобой. Что тебя еще интересует?
— Мне не нравится это слово.
— Какое?
— Переспала.
— А что я с тобой, по-твоему, делаю?
— Наталья!..
— Извини, Санечка. Просто все становится тяжелей и невозможней.
— Что? — вздрагиваю я.
— Я не хочу сейчас об этом. Мне очень хорошо и не хочется ни о чем думать. Ты подашь мне дубленку?
— Конечно.
Она одевается. Накидывает платок, скорее шаль, и смотрит на меня. Я на нее…
— Санечка, я готова. Я плохо выгляжу, ты так смотришь на меня?
Я смеюсь.
— Нет. Выглядишь ты потрясающе, губы вот только…
— Что губы? — она быстро достает зеркальце, смотрит и неожиданно успокаивает: — В прошлый раз еще хуже было, Саня.
Мы смеемся вместе.
— Я не заметил.
— Конечно, зачем тебе замечать. Сделал свое дело, и порядок, — она улыбается.
— Я больше так не буду, Наталья.
— Наоборот, только так и надо. Эх ты, Саня! Ничего не понимаешь.
Но глаза у нее — прекрасные. Это я понимаю.
Мы выходим на улицу.
— Первый раз так рано, да, Санечка?
— Кажется, да.
— Не кажется, а точно.
Люди с работы возвращаются. И оглядываются на нас, беспечных, улыбающихся. Ее рука (ручонка) в моем кармане. Там тепло. Около такси мы останавливаемся.
— Наталья, мы еще ни разу с тобой не были в кино.
— Да, Санечка, как-то времени у нас все не хватает. Ты мне завтра позвонишь?
Мне всегда нравится этот вопрос. Так как, если бы она сказала: ты завтра на край света побежишь, я бы ответил — побегу.
— Давай поцелуемся.
У нее прохладный рот. Грудь ее поднимается, упираясь в мою, когда она вздыхает.
— Может, вернемся, Наталья?..
— Я — пожалуйста!
Потом она вспоминает про звонок, огорчившись:
— Санечка, позвони мне обязательно завтра.
Неужели это никогда не пройдет? Мне хочется видеть ее каждый день, все больше и больше. Я не понимаю ничего, даже как это называется.
Я просидел дома и прождал ее целый день, после телефонного разговора. Поговорили:
— И когда мы увидимся?
— Я не могу с утра, — она заспешила, торопя слова, — я приеду к вечеру, если ты будешь дома. Саня?
— …
— Ты будешь дома?
— Постараюсь.
— Не обижайся, пожалуйста. Ну пожалуйста…
— Ну, до встречи, Наталья. — Я повесил трубку.
Она не приехала. Звонить я не хотел. Я понимал, что, раз она не приехала, значит, ей это было не нужно, а случиться с ней ничего не могло. Она же взрослая, умная, самостоятельная женщина.
Поздно вечером, когда я понял, что она не приедет, я достал флакон эфедрина и надрызгался им до упора.
Заснул где-то около трех часов ночи, искурив всю пачку ее сигарет. До трех ночи я все же надеялся, что она приедет. И прислушивался к звукам в коридоре.
Проснулся я очень поздно и, проснувшись, долго лежал в постели, пытаясь таким способом убить время до ее прихода. Но ее не было. Часы протикали двенадцать. Я встал и собрался. Денег не было ни гроша, еды — ни куска. Надо было ехать на телеграф.
Если она не приехала вчера и сейчас ее нет, то почему она должна приехать, именно когда меня не будет? Но должна же она когда-нибудь приехать, без моего звонка. Как больно внутри, отчего?
Я решаю оставить ей записку, а сам быстро съездить на телеграф. От голода уже круги в глазах.
На телеграф я прилетаю как ненормальный. Перевод, слава Богу, пришел, только сегодня с утра. Я несусь к другому окну, получая деньги, тут же хватаю такси и говорю: «На Таганку».
Не доезжая до дома, я выхожу у ближайшего гастронома, залетаю в него и покупаю какую-то еду. Потом беру бутылку шампанского и большую плитку шоколада для нее. Сажусь обратно в такси. Я уверен, что она уже пришла, прочла записку и ждет меня. С кульками я забегаю в коридор, приближаюсь к двери и вижу, что записка торчит на прежнем месте, не тронутая.
Я складываю все на столе. Сажусь и закуриваю, есть уже абсолютно не хочется. Я затягиваюсь. В голове моей раскладывается пасьянс.
Возможно, она очень занята, позвонить мне нельзя. Но она знает прекрасно, что я ей первый звонить не буду: она обещала и не приехала. Почему она не приехала? Что случилось? Как дико хочется ее увидеть. Чтобы окончилось это проклятое ожидание.
К вечеру я сижу на полу под эфедрином. Полфлакона стоят на столе, как начнет проходить первое действие, выпью остальное. Я курю папиросы, от них горько и сладко во рту. Сколько времени, я не знаю. Я вообще ничего не знаю. В голове напряженно и хорошо. Мысли все сосредотачиваются на ней, все время к ней.
