— Был май, мы были живыми после карательной операции «Драуфгенгер». Цвела весна зеленых берез, солнца и воды, и мы были таки сченстливы, как можно было иметь счасце на той пшеклентей {33} войне. Ты помнишь, Командир: как полагалось невесте, Елена имела в руке свадебный букет, и сченстливу половину букета дала Валентине. Тот букет…
— Белой персидской сирени, — уточнил Демин. — Шикарный букет, и крупная на нем роса. Уже припекало солнце, а роса такая крупная — не высохла.
— То как будущие слезы, Командир. Когда бы человек ведал свою долю…
…В то майское утро, деликатно постучав, в землянку Демина ступила Елена с букетом в руке. За ней последовал Ян. Кивнув на девушку, он взволнованно заговорил:
— Пан командир — прошу прощения, товарищ командир — я хце взёньсць йо за жонэ…
— За что взять? — переспросил Демин.
Елена диковато сверкнула глазами:
— Жениться на мне Ян хочет, а вы, товарищ командир отряда, какой-то непонятливый, соображаете туго.
— А ты как, согласна?
— Любовь у нас, товарищ командир…
— Ну а я тут при чем?
— Если жениться, так нужен загс…
— Або ксёндз, — подсказал Ян.
Демин пожал плечами:
— Да где ж его возьмешь, этот самый загс? Погоним фрица, вернутся наши, будет и загс, а насчет ксёндза — комсомолка ты у нас, Елена, так что ксёндз отпадает.
— Кто у нас главная власть в отряде? Командир! Наш отец и мать, судья и повелитель. Значит, вы, товарищ командир, будете для нас еще и загсом, — Елена с доброй усмешкой глянула на Яна, — и этим… ксёндзом. Выдайте нам бумагу с печатью, что так, мол, и так, согласно взаимной любви и советским нашим законам являемся мы с сегодняшнего дня мужем и женой.
— Печати у меня нет… — Демин уважительно посмотрел на жениха и невесту: — Это кто же из вас о такой женитьбе первым сообразил? А я вот решиться не мог, спасибо вам, добрые люди — надоумили. Давайте заберем и мою Валентину, двумя парами жениться — оно как-то сподручнее.
Позвали Валентину, и Елена отдала ей половину своего букета. В штабной землянке командир бригады чистил оружие.
— По какому делу пожаловали? — удивился Тарунов.
— Пришли вот… Согласно законам… Оформить. — Демин запнулся и умолк.
Тарунов перестал протирать пистолет, вскинул брови:
— Ну чего мнешься, как бедный жених перед выпившим попом?
— Мы комсомольцы, — обиделась Валентина. — Поп для нас не подходит.
К Демину вернулась уверенность, и он заключил:
— А загса поблизости нету, поэтому благословите наш брак вы, товарищ комбриг.
Минуту Тарунов растерянно молчал, затем рубанул ладонью воздух:
— Благословляю! С нынешнего дня, Иван и Валентина Демины, Ян и Елена Долговские, согласно нашим советским законам объявляю вас мужем и женой. Живите, дорогие, счастливо, в миру и согласии! А главное — долго живите!
…Отгрохотав по мосту через величавую широкую Вислу, пятнадцатый скорый приближался к вокзалу Варшава Всходня. Отчеканивая слова, будто шли в солдатской колонне, красные следопыты пели польскую строевую-лирическую: «Чье-то сердце загрустило. Знать, оно любить хотело. Налилось оно тоскою. Вслед за войском полетело…»
Состав плавно замедлил ход и остановился. Дети высыпали на платформу, построились в шеренгу и замерли напротив группы ветеранов.
Возникла пауза. Мальчуган, который должен был отдать рапорт, разволновался и позабыл выученный текст.
«Мы, пионеры орденоносной Рязанщины…» — шепотом подсказывала учительница.
Мальчуган растерянно молчал. И тогда из группы ветеранов шагнул седой полковник, ласково улыбнулся и, смешав русские и польские слова, сказал, протягивая руки:
— Идзь до мене, сыночек!
Сине-бело-красная стайка пионеров слилась с ветеранами. Обняв ребенка, полковник поднял его над головой.
К Александре Михайловне шагнул высокий стройный мужчина с букетом роз.
— Пани Наташа?
Даже в свои годы он все еще был красив. Так старый орел до последних своих дней остается гордым и прекрасным орлом.
Совсем неожиданно для себя Александра Михайловна обратилась к встречавшему тоже по имени и на «ты»:
— Здравствуй, Ян.
Они обнялись.
«Поки мы жиеми…» Через месяц почетный ветеран второй мировой войны, бывший командир интернационального отделения отряда имени Кутузова, Ян Долговский с отданием воинских почестей был похоронен в Варшаве.
Земля родная помнит нас: и всех, и каждого отдельно…
Одер переезжали в девять вечера по среднеевропейскому времени. Пятнадцатый скорый прокатился по высокой насыпи над Франкфуртом, и вскоре появились в вагоне пограничники ГДР — в высоких фуражках и безукоризненно пошитых мундирах. Говор у них был берлинский.
«Как у фрау Анны», — отметила про себя Александра Михайловна.
От Франкфурта-на-Одере, перед Берлином, пошли пригородные дачные места с аккуратными кирпичными коттеджами и обилием зеленых насаждений, чуть тронутых золотом бабьего лета. А южнее, километров на пятьдесят, где начинается Шпрее — она это помнит, — были красивые ухоженные клумбы: господин лагерфюрер обожал цветы.
