— Да как ты посмела без спросу забрать чужих ребят? У тебя своих нет, и ты не знаешь, что это такое — беспокойство за внука. Бессовестная ты, нахалка!
— Замолчи, дура! — крикнул рыжий Вася, замахнулся кулачками на бабку и горько заплакал. А вслед за ним заплакали другие дети, и она с ними.
На следующий день классный руководитель дозвонилась к ней и вежливо попросила в школу больше не приходить.
Ночью Елизавете Ивановне приснилось, будто она умерла, а все лежала в постели, не как положено, в гробу, и некому было ее хоронить…
Как проснулась, долго плакала и месяц после того болела. Еле поправившись, поехала к своим таманцам, а командир дивизии ее упрекнул, что пропустила принятие присяги. Она разволновалась и поведала энергичному волевому генералу недавний сон.
— Свою судьбу не дано знать никому, — вздохнул генерал. — Когда смерть придет, неизвестно. А как хоронить будем вас, нашу Мать Солдатскую, — расскажу.
И со всеми рвущими душу подробностями, обстоятельно и детально — рассказал.
Елизавета Ивановна грустно улыбнулась, поблагодарила:
— Хорошо-то как! Спасибо. Успокоил, сынок.
— С отданием воинских почестей похоронят и меня, — предсказал генерал. — Но, думаю, нам с вами на этот ритуал не стоит спешить. Ведь дел-то сколько… Так что давайте подольше поживем!
И она заверила своего генерала:
— Я постараюсь…
А рыжий шустрик Вася в ее представлении не вырос за последние годы совсем и по ночам приходит в ее одиночество таким, как сохранился в памяти — с солдатской флягой деда и со слезами в тревожных глазах…
Стоя в коридоре у вагонного окна, Елизавета Ивановна глядела вдаль, на северо-запад, в сторону Волоколамска и Лудиной Горы, зорко отмечая вместе с тем детали дорожного пейзажа.
Рядом с ней Александра Михайловна смотрелась намного моложе. Тоже молча любовалась она красотой предзакатного вечера. Заходящее солнце медленно катилось по верхушкам леса за горизонт, а на небе все ярче пламенели кучевые облака. Еще в далекую пору юности ей говаривал дед Матвей: «Примета есть: когда по важному делу едешь, а облака над тобой малиновые — так жизнь будет тоже малиновая…»
Со взрывом пудового толового заряда ушел из жизни дед Матвей, а слова его и, главное, их смысл в ней остались. Она сохранила к деду любовь и благодарную память и поделилась ими с дочерью, внучкой, чтобы в будущем Ирочка передала Любовь и Память своим детям.
«Начинает ли человек свой путь или приближается уже к его завершению, он должен находиться в движении, ибо лишь в постоянном движении возможна для него активная жизнь».
Эта мысль пришла к Александре Михайловне год назад, в машине Чернышева, когда она ехала с Марселем в Бородино. Тот августовский день был тоже солнечным и богатым на впечатления. И мог бы закончиться по-другому, если бы не ее категоричная неуступчивость в споре у памятника павшим французам.
По сути, в том споре она была права. Но в чем же тогда состояла неправота Марселя? У них разошлись взгляды на исторические события начала прошлого века — так разве не волен был он, гость из другой страны, относиться к былому исходя из опыта собственной жизни, из своих мировоззрений?
Александра Михайловна по-доброму усмехнулась: «Неужели это — сожаление по тому, чего нельзя уже вернуть? А впрочем, почему нельзя? Ведь ничего у них не кончилось, а впереди — Париж! Марсель тактичен, умен, благороден — тот спор у себя во Франции он продолжать не будет. Да разве ж главное у них сегодня только в том, что было?..»
А что виделось главным Марселю и ей год назад, на поле Бородина?
Отправляясь в поездку, они тогда побывали на Поклонной горе, ставшей гигантской мастерской скульпторов, которые создают здесь Мемориал. Перед ними была Москва. Величественная и близкая, она уходила за линию горизонта архитектурными шедеврами, бессчетностью жилых и административных зданий, нарядной зеленью парков и аллей.
Марсель близоруко щурился, а молодой шофер Никита терпеливо ему объяснял:
— Нет, это не соборы Кремля, это Новодевичий монастырь. А во-он там — увидели? — Кремль, Сколько веков смотрятся его стены в воды Москвы-реки, и пока Земля наша живет, смотреться будут!
Шофер был так же темен волосом и худ, как Чернышев в далекие военные годы, он был горд, независим и самолюбив. Александр Васильевич видел в нем себя молодого и, несмотря на солидную разницу в возрасте, с ним дружил. Не забывая, впрочем, интересоваться успехами на заочном отделении автодорожного института.
Марсель посмотрел в сторону Кремля и торжественно заявил:
— На этом историческом месте стоял великий Наполеон, слушая, э-э, колоколовые звоны соборов, которые были увенчаны золотыми куполами!
— Золотые купола были. Это точно, — согласился Никита. — Но потом мародеры их ограбили, ободрали. А насчет звонов — это вы зря. Звоны были потом. Когда французы — пардон, мсье, — удирали, да в большинстве своем удрать с нашей земли не смогли.
— Но великий Наполеон, исходя из благородных побуждений…
