Скрипнула дверь, послышались веселые детские голоса. Поля и Саша, взявшись за руки, вбежали в гостиную и замерли у порога. Они увидели родителей, которые, крепко обнявшись, стояли, глядя в глаза друг другу, а по щекам их бежали слезы. И никого и ничего в целом мире для них не существовало. Ничего, кроме их самих, их любви, их ребенка…
Дети на цыпочках вышли на улицу. Они поняли, что не нужно сейчас мешать взрослым. Мальчик, увидев друзей, побежал к ним — играть в мяч. А юная девушка, задумчиво улыбаясь, вспомнила счастливое и прекрасное лицо Наташи.
— Господи! — мысленно воскликнула Полина. — Пошли мне такую же великую любовь, такое же счастье!
И Создатель не мог не услышать этой трогательной просьбы еще детского сердца — ведь над головой девушки сияло ее созвездие — созвездие Тельца!
Вот и все… «Конечно, рассказ наш неполон и отрывочен: несколько крупинок найденных нами, не хватило на большее. Но следом идут другие, каждый найдет новые крупинки, принесет в общую сокровищницу, и в конце концов из всего собранного возникнет обоими усилиями новая книга о Ходже Насреддине — книга его детства. Наша доля в ней будет невелика, зато — в основании; тот, может быть, еще и не родившийся мастер, которому суждено написать эту книгу и поставить на ней свой чекан, не обойдет молчанием нашего труда — в этом наша награда, надежда и утешение».
Мой дорогой читатель! Взгляни на эпиграф к этой книге, взятый из «Повести о Ходже Насреддине» Леонида Соловьева. Я думаю, одного этого достаточно, чтобы понять мотивы, которые привели меня к «Новой повести» об этом веселом балагуре.
Дописывая образ Ходжи Насреддина, я использовал притчи, мудрости и сказки из народного фольклора, не упуская возможности вплести в это созвездие и свои скромные мысли. Хотелось написать что-то забавное, веселое и поучительное… Уж как получилось!..
Александр КЛИМАЙ.
— Ай! — громко вскрикнул Шир-Мамед, отдернув руку, запущенную в глубь большого горшка.
Осмотрев ее, он увидел следы зубов на третьем пальце. Укус был несильным, но неожиданным, заставившим нарушить тишину раннего предмайского утра, а последовавший затем звон осколков и надсадный, сердитый вопль ребенка, оказавшегося в посудине, разбудили и жителей близстоящих домов.
— Что случилось у вас?! Воры? Пожар?.. — сыпались вопросы.
Тем временем жена горшечника, крепко прижимая к иссохшей груди живую находку, быстро скользнула в дом.
— Вот… нашел в горшке, — повторял Шир-Мамед. — Лежал в горшке. Пришлось разбить.
Тесный дворик наполнился соседями:
— Неужели никаких следов?
— Ничего!..
— Будто с неба свалился!
Говорили громко, и эти слова услышала грустно улыбнувшаяся женщина, притаившаяся в стороне за приземистой коренастой айвой, сохранившей еще на своих ветках розоватые лепестки.
Другие фруктовые деревья, яблони и персики небольшого сада горшечника Шир-Мамеда уже потеряли свои цветы, и единственная айва, стоявшая у самого забора, надежно прикрывала, казалось, случайную свидетельницу происходящего… Постояв еще несколько мгновений, женщина накинула на свое прелестное лицо покрывало и незаметно для собравшихся во дворе скользнула в близлежащий переулок гончарной слободы. Лишь оказавшись в достаточном удалении от дома Шир-Мамеда, она остановилась, тревожно оглянувшись.
Из ее больших, черных, как ночь, глаз лились потоки слез. Она с трудом сдерживала рыдания, рвущиеся из глубины души молодой матери, только что оставившей своего ребенка у чужих людей…
Перед глазами сквозь пелену слез вновь встали события последних двух лет ее жизни…
Великим бедствием того времени, как, впрочем, и всех времен и народов, была война. Будучи еще молоденькой девушкой, она оказалась в плену. Родители и единственный брат погибли. Нажитое — разграблено. Попав к корыстолюбивому джеллабу — торговцу рабами, который в целях личной наживы частенько пренебрегал священными указаниями Мухаммеда, изложенными в Коране и запрещающими продавать мусульманских пленных, детей и девушек, — Мариам была продана им.
