Одновременно с неистовым перередактированием проверка Оргбюро ЦК вылилась весной 1941 года в дальнейшую реорганизацию официальной учебной программы по истории[242]. В отчете сообщалось, что учащиеся с трудом осваивают огромное число имен, дат и событий, упоминаемых в учебниках, что препятствует усвоению материала в целом[243]. Не принимая во внимание мнение учителей (как обычно, считавшихся слабым звеном), в Оргбюро решили урезать учебную программу. «Улучшения» осуществлялись за счет пояснительных материалов, содержащихся в учебнике Шестакова. Сокращения были также призваны привести учебную программу по истории в соответствие с материалами курсов по географии, сталинской конституции и другими дисциплинами, приоритетными с официальной точки зрения[244].
Результат реформ оказался непредвиденным: они способствовали еще большей русификации школьной программы. Руссоцентризм шестаковского учебника не только влиял на содержание других курсов — реформы заставили Наркомпрос в 1940 году потребовать освобождения от выполнения условий государственного и партийного постановления 1934 года, настаивавшего на преподавании истории зависимых государств и колоний в государственных школах[245]. В Наркомпросе утверждали, что изучение этих предметов по отдельности излишне увеличит нагрузку учащихся, и выступали за включение большей части материала в программу курсов по мировой истории — решение, которое неизбежно привело к полной маргинализации предмета[246]. Попытки создать учебник по колониализму — в 1940 году им шел уже шестой год — очевидно, были оставлены вскоре после этого[247]. Проекты по созданию учебников для каждой республики, задуманные для того, чтобы компенсировать руссоцентричное направление книги Шестакова, видимо, сошли на нет в то же самое время[248].
Вместо этого все силы были брошены на завершение давно ожидаемого продолжения учебника Шестакова, учебника более высокого уровня по советской истории для восьмых-десятых классов под редакцией Панкратовой. Первые две книги трехтомного издания «Истории СССР» в итоге увидели свет в конце 1940 года. В газете «Правда» их появление было отмечено пророческими заявлениями: «Учебник по истории явится хорошим средством для воспитания советского патриота, для пробуждения любви к славному прошлому как великого русского народа, так и других народов СССР»[249]. На деле поводов для оптимизма было меньше, так как первое издание учебника оказалось настолько трудным, что некоторые учителя, отчаявшись, вернулись к книге Шестакова[250]. Несмотря на схожие проблемы с удобочитаемостью, в качестве альтернативы также прибегали к «Краткому курсу истории ВКП(б)» — вопреки всем сложностям, связанным с заменой учебника по гражданской истории книгой, рассказывающей об истории партии[251]. Для понимания того, насколько реализуем был такой ход, необходимо сначала изучить состояние партийного образования в 1930 годы.
Курсы политобразования и дискуссионные кружки к середине 1930 годов были организованы во многом по тем же принципам, что и государственное школьное обучение. Перед пропагандистами-комсомольцами была поставлена задача дополнить лекции по истории партии «фактами и примерами из современной жизни, дать слушателям полное представление об исторических событиях», — подход, призванный «воспитывать слушателей в духе советского патриотизма»[252]. Возрастала роль учебников в программах курсов, составленных для членов партии, гражданских специалистов и солдат Красной Армии. Книги элементарного уровня, например, «Политбеседы» С. Б. Ингулова или «Политграмота» Волина и Ингулова, знакомили читателей с вопросами, более подробно раскрытыми в учебниках по истории партии Н. Н. Попова «Очерк истории ВКП(б)», Ем. Ярославского «История ВКП(б)» и В. Г. Кнорина «Краткая история ВКП(б)»[253]. В целом ряде других пособий также прослеживалась связь с такими основополагающими трудами, как «СССР — страна социализма», «История Гражданской войны в СССР» (под ред. Горького), «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье» Л. П. Берии и «Сталин и Красная Армия» Ворошилова[254].
