Стремясь избавиться от возникших во время войны трудностей в преподавании истории, чиновники Наркомпроса решили несколько сократить капитальные учебники Шестакова и Панкратовой или заменить их более простыми, излагающими материал прямолинейнее и доходчивее[548]. Понятно, что это решение вызвало горячие дискуссии в рядах профессиональных историков. Одни утверждали, что учебники должны открыто пропагандировать руссоцентризм, другие выступали за опору на пролетарский интернационализм и исторический материализм[549]. Однако в целом в общей стратегии преподавания истории в школах страны мало что изменилось. Пособия Шестакова были переизданы, и героические фигуры, в особенности русские, по-прежнему стояли во главе линейного исторического нарратива, отстаивая принципы государственности с помощью популистских лозунгов. В начале 1940-х годов школьники, как и в конце 1930-х, не отличались блестящими знаниями, но усваивали по крайней мере минимум материала, позволявший им правильно отвечать на ключевые вопросы. Порой успеваемость достигала достаточно высокого уровня[550]. Беспокойство у руководства вызывали лишь отдельные случаи, когда учителя или их ученики не понимали событий, имевших большое значение для формирования патриотического самосознания[551].
Параллельно агитационной работе в школах, задачу мобилизации населения в ходе войны решала также система партучебы[552]. Эта деятельность, как указывалось в одном распоряжении для внутреннего пользования, имела целью «воспитание советского патриотизма и ненависти к врагу». История играла фундаментальную роль в выполнении этой задачи, включая современную ситуацию в привычный контекст. В том же документе подчеркивалось, что агитаторы на местах должны заниматься «освещением патриотического подъема масс, героизма советских воинов, а также героического прошлого нашего народа»[553].
Под «нашим народом» логично было бы понимать все многонациональное советское общество, однако конкретные шаги по мобилизации народных масс показывают, что это понятие трактовалось более узко. Так, на московском заводе «Красный Октябрь» «оживленно прошли собеседования по темам: “Образование русского национального государства”, “Иван Грозный” и “Петр Первый”». В дискуссиях, проводившихся в Московской области, чередовались такие темы, как «Образование и расширение русского национального государства», «Героическое прошлое русского народа» и «О советском патриотизме и национальной гордости советского народа»[554]. Иначе говоря, в системе партийного просвещения советский патриотизм постоянно смешивался с русским национальным самосознанием, а прочие национальности Советского Союза, как и важность классового самосознания, почти не упоминались.
Однако порой было непросто вести эту популистскую пропаганду так прямолинейно. Особенно большие трудности вызывала нестыковка, таившаяся в самой сердцевине идеологической конструкции и вынуждавшая агитаторов то восхвалять правителей, создававших Российскую империю, то превозносить революционеров, сбросивших их. Они мучительно пытались увязать усиленно пропагандировавшуюся идею руссоцентристского государства с догматами марксистско-ленинского интернационализма[555]. В растерянности агитаторы обращались за разъяснением в местные партийные организации, демонстрируя невозможность согласовать задачи пропаганды с реальностью современной жизни. «Как подать слушателям материал о русской культуре?» — спрашивал один из них. «Как разрешить вопрос о том, что большевики являются наследниками русской национальной культуры?» — недоумевал другой[556]. Иногда партийным организациям, конечно, удавалось дать своим агитаторам полезный совет относительно того, каким образом обойти противоречие между русскими национальными традициями и значением СССР как революционного государства рабочих и крестьян. Однако чаще всего интересующихся отсылали к классическим источникам вроде работы Ленина «О национальной гордости великороссов», где они могли найти разве что шаблонные и общеизвестные «истины», регулярно печатавшиеся в партийной прессе[557].
Подобная эквилибристика давалась агитаторам нелегко еще и потому, что образовательный уровень членов партии был чрезвычайно низок, и это немало беспокоило высшее партийное руководство[558]. К примеру, почти 50 % коммунистов Пролетарского района Москвы имели лишь четырехклассное начальное образование, и еще 25 % окончили семь классов. Из членов партии с высшим образованием, составлявших 13 % от общего числа, большинство были выпускниками технических учебных заведений, где политграмоте не уделялось большого внимания[559]. Подобная статистика в сочетании с неумелым руководством и нехваткой средств снижала эффективность усилий партии повысить уровень политической сознательности как городского, так и сельского населения[560].
