В новой ставке, обустроенной в Виннице, на Украине, Гитлер изнывал от нестерпимой летней жары. Несмотря на успехи, коих добились обе армейские группы, им по-прежнему не удавалось окружить советские войска. Генерал Гальдер, начальник штаба Верховного командования сухопутных войск вермахта, лишь подлил масла в огонь, сообщив, что ресурсов может не хватить на обе группы, что армиям не выполнить поставленных перед ними задач одновременно. Гитлер пришел в ярость. 30 августа Гальдер записал в своем дневнике следующее: «На сегодняшней встрече фюрер опять безосновательно упрекал все высшее командование в полнейшей неспособности управлять армией. Он обвинял своих генералов в тщеславии, зазнайстве, полном отсутствии гибкости, в неумении постичь истинную суть происходящего»2.
В начале сентября приключился новый взрыв ярости, поскольку группа армий «А», возглавляемая фельдмаршалом Листом, якобы замедлила наступление на Кавказе. Йодль, начальник Штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта, взял сторону фельдмаршала Листа, ссылаясь на то, что Лист всего лишь выполнял предыдущие распоряжения фюрера. Гитлер взбесился от злости. Листа сняли с должности, а 9 сентября Гитлер взял на себя командование группой армий «А», которая находилась тогда в тысяче шестистах километрах от Генштаба. Возникло неслыханное организационное строение: командующий армейской группой Гитлер подчинялся Гитлеру как командующему армией, который в свой черед подчинялся Гитлеру как Верховному главнокомандующему вооруженными силами Германии и вождю государства… Однако, этого показалось недостаточно. 22 сентября Гитлер заменил Гальдера на посту начальника штаба Верховного командования сухопутных войск вермахта Куртом Цейтцлером, который славился особо льстивой преданностью фюреру. В то время как Сталин учился прислушиваться к суждению своих генералов, Гитлер создавал никчемную военную структуру, которая делала невозможной любую личную инициативу, в которой все военачальники отчетливо представляли себе судьбу каждого, кто осмелится критиковать всезнающего фюрера.
В последнюю неделю августа, после бомбардировки Сталинграда, немцы наконец добрались до Волги. К 3 сентября город окружили со всех сторон. «Мы остановились на возвышенности, откуда прекрасно был виден весь Сталинград, – рассказывает Иоахим Штемпель. – Город пылал, а за ним серебряной лентой тянулась Волга. Она сделалась неожиданно близка. Мы все знали, что должны добраться до нее – Волга была нашей целью, возможно, целью всей этой войны… Нас охватило невероятное чувство: мы стояли на самой границе с Азией – и готовы были закричать на весь мир: “Дошли до Волги!” До нее рукой подать! Сияющая в лучах осеннего солнца, Волга являла захватывающее зрелище. В Германии не встретишь столь величественных рек. А этот вид на азиатские земли, открывающийся с Волги! Леса и вновь леса, равнины, бесконечный окоем… Картина воодушевила всех, кто прорывался через русские укрепления, кто захватывал эти земли, кто терял боевых товарищей, которым так и не удалось разделить с нами радость победы. И вот она, Волга, так близко – рукой подать! Казалось, война близится к завершению – мы пришли сюда!»
Когда немцы подступили к городу, тысячи мирных жителей оказались в окружении вражеских войск. Валентина Крутова, ее брат Юрий и пятилетняя сестра были среди тех, кого отрезали от сужавшейся советской части города. Они жили с бабушкой, тяжело раненной разрывом бомбы. «Немцы пришли к нам домой, – рассказывает Валентина. – Открыли двери, вошли в комнату, начали осматриваться. Но бабушка буквально сгнивала заживо, а немцы страшно боялись подхватить от местных какую-нибудь болезнь, потому близко подходить не стали. Немцы увидели, что ее кожа вздулась волдырями, а в ранах копошатся крошечные черви. Запах стоял ужасный».
За медицинской помощью обратиться было некуда, и вскоре после прихода в город немцев бабушка скончалась. «Когда она умерла, мы вынесли ее и просто положили в покинутый окоп, завернув тело в рогожу. Так и похоронили. А потом не смогли отыскать могилу. Нам пришлось нелегко, ведь когда она была еще жива, мы чувствовали хоть какую-то поддержку. Хоть она и была прикована к постели, но все же оставалась с нами, родной и близкий человек. С нею можно было посоветоваться. Бабушка обнимала нас, жалела – это согревало наши сердца. Мы не так сильно боялись, хоть и жили на территории, оккупированной немцами. Но когда мы потеряли ее, стало совсем тяжело. Никакой иной опоры у нас не было».
