Натуралист на Амазонке полностью

Покинув последнее ситиу, мы прошли еще миль 8 и остановились в доме сеньора Антониу Малагейты, поселенца-мамелуку, которого нам советовали навестить. Обширный дом и надворные службы, хорошо очищенный от сорняков сад — все производило впечатление комфорта и зажиточности — явление в этой стране довольно редкое. Берег из уплотненной белой глины отлого поднимался от осененной деревьями гавани к дому. С обеих сторон простирались грядки столовых трав с деревьями (редкое зрелище!) розы и жасмина в полном цвету. Как только мы бросили якорь, в гавань спустился сеньор Антониу, довольно высокий мужчина средних лет со светившимся добротой лицом. Я был для него человеком совершенно посторонним, но он слышал о предстоящем моем приезде и, кажется, приготовился к нему. Никогда не встречал я более искреннего радушия. Когда я вошел в дом, жена его, у которой в оттенке кожи и чертах лица было больше индейского, чем у мужа, приветствовала меня так же тепло и искренно. Сеньор Антониу провел юность в Пара и с тех пор питал глубокое уважение к англичанам. Я остановился здесь на два дня. Хозяин сопровождал меня в моих экскурсиях; знаки внимания с его стороны, а также со стороны его жены и множества родственников всех степеней, составлявших его семью, оказались весьма докучливы, так как все эти люди с утра и до ночи ни на минуту не оставляли меня одного.

Мы успешно совершили несколько дальних прогулок по узкой тропинке, которая тянулась на несколько миль в глубь леса. Я встретил здесь новое насекомое — крайне неприятного паразита; туземцы должны быть благодарны, что оно не распространилось широко по стране: это была большая коричневая муха из семейства слепней (рода Pangonia) с хоботком в полдюйма длиной и острее самой острой иглы. Мухи ненадолго садились по две-три к нам на спину и кололи кожу сквозь толстые хлопчатобумажные рубашки, заставляя вздрагивать и вскрикивать от внезапной боли. Я поймал дюжину-другую в качестве образцов. Как пример чрезвычайно ограниченных пределов распространения некоторых видов, могу упомянуть, что я встречал это насекомое только на расстоянии одной какой-нибудь полумили по этой сумрачной лесной дороге, но не видел нигде в другой части страны.

Нас забавляла исключительная и почти нелепая фамильярность красивой индейки мурум, или гокко, которая бегала около дома. Это был крупный блестяще-черный вид (Mitutuberosa) с оранжевым клювом, увенчанным бобовидным наростом того же цвета. Индейка считала себя, по-видимому, членом семьи: посещая все трапезы, она, чтобы поесть, обходила циновку кругом, переходя от одного человека к другому, и задабривая, терлась головой о щеки и плечи людей. Ночью она садилась на сундук в спальне, рядом с гамаком одной девочки: к ней индейка была особенно привязана и следовала за ней повсюду по саду. Я обнаружил, что этот вид гокко весьма распространен в лесу по Купари;. однако он редко встречается на Верхней Амазонке, где преобладает родственный вид (Craxglobicera), у которого мягкий нарост на клюве не бобовидный, а круглый. Птицы эти в естественном состоянии никогда не спускаются с верхушек самых высоких деревьев, где живут маленькими стаями и вьют гнезда. Mitu tuberosa откладывает два белых, с шероховатой скорлупой яйца; ростом она ничуть не меньше обыкновенной индейки, но вареное мясо ее суше и не так вкусно. Трудно объяснить, почему индейцы не одомашнивают этих великолепных птиц, тем более что их так легко приручить. Препятствие, возникающее в связи с тем, что они не размножаются в неволе, — видимо, вследствие их древесного образа жизни, — можно, пожалуй, преодолеть настойчивыми экспериментами, однако у индейцев, вероятно, не хватает на это ни терпения, ни сообразительности. Причина не может заключаться в том, что индейцы не понимают ценности подобных птиц: они высоко ценят обыкновенную индейку, ввозимую в страну.