— Подглядывала, что ли? – предположил Корф, так и не дождавшись от меня ответа о причине своего позднего или раннего, судя по серости за темными шторами, визита к нему в спальню. Я мотнула головой. Он фыркнул, не веря.
— Ты кричал, – пролепетала, спрятав нос в одеяло. Не признаваться же, что подглядывала! А Корф прижал меня сильнее.
— Не спала совсем, да?
Я пожала плечами. Не спала. А теперь глаза слипались – так хорошо и комфортно было лежать рядом с ним, дыша запахом его тела, слушая сильные удары его сердца и низкий убаюкивающий голос.
— Спи, Печенька, спи, – шептал Корф где-то далеко, – а я постерегу твой сон.
Тринадцать лет назад.
Утро выдалось тихим и до омерзения солнечным. Солнце настырно лезло в глаза, отчего приходилось щуриться. Из ванной доносился шум льющейся воды. Катя забаррикадировалась и держала оборону от меня. А я сидел на кухне, пил кофе и думал. О многом. Рядом с Катей как-то не до того, она все время что-то придумывала, отвлекала от мыслей.
Два дня назад вообще затеяла со мной пирог печь. Улыбнулся, вспоминая. Часа два потом кухню отдраивали от теста, а себя от муки и джема. В итоге было решено купить пирог в супермаркете. Причем решено это было уже поздним вечером, а ближайший круглосуточный магазин оказался хрен знает где. Так еще Катька наотрез отказалась ехать на байке, что ютился под окнами, и самого меня не отпустила. Пришлось идти пешком. Всю дорогу она трещала без умолку обо всем, даже стихи читала и танцевала под одинокую гитару парня в переходе. А уж как меня умудрилась заставить спеть под скудный аккомпанемент – ума не приложу. Но она увлекла, заворожила, и мы пели на два голоса: «Love me or leave me and let me be lonely. You won’t believe me but I love you only».[1] И вытанцовывали под пение гитары. Потом накупили полные пакеты всяких сладостей, которые перепробовали на обратном пути, кормя друг друга и смеясь. И лишь дома обнаружили, что пирог все-таки не купили. Но нам уже было все равно. И рассвет мы встречали с чаем и пледом, удобно устроившись на балконе ее квартиры.
А сегодня она мне полночи мозг выносила, что я ей никто и не имею никакого права ломать ее жизнь. Я молчал, потому что, ей-богу, ссориться с ней не хотел, но она, девчонка упрямая, решила показать мне характер и доказать, что самостоятельная и вправе сама решать, как ей жить и как зарабатывать.
Я прошлой ночью чуть не рехнулся, увидев, как она зарабатывает. Была бы моя воля – выпорол…
Вечером позвонил Василий, сказал, что договорился о встрече с одним заграничным бизнесменом. И место выбрал «самое удачное»: местный стрип-клуб. По мнению моего друга, меня там точно никто не узнает. А сам он после возвращения как с катушек слетел: только и занят, что баб трахает. Впрочем, о моей просьбе не забыл, вместе с Плахой, бизнесмена они мне нашли. Осталось малое – напомнить, кто я.
Напоминать не пришлось, стоило только Самураем назваться. Алард Майер оказался правильным мужиком, ему даже место наших переговоров пришлось по душе. Как и танцовщица, обслуживающая нас по «вип-меню». Позже выяснилось, что Майер был завсегдатаем сего заведения. Каждый раз как бывал в нашем городе по делам – непременно вечерок коротал здесь, наслаждаясь искусством танца девушки в маске.
— Она восхитительна, – признавался Майер, когда все деловые вопросы были озвучены. — Она…– он подумал, видимо, подбирая слова, – роковая женщина. Сейчас сам увидишь.
Я увидел: эффектную брюнетку в черном облегающем костюме, открывающем плоский живот и длинные ноги, и ослепительно белой маске. Она вошла в танец с первыми аккордами музыки. Она не танцевала, она парила вокруг шеста. Каждое движение ее, каждый выпад или изгиб – все дышало чем-то диким, первобытным. Она будто существовала в параллельном от нас мире, но ее танец будоражил, выворачивал наизнанку боль и страхи. Она будто перерождалась, меняя цвет костюма с черного на белый, и маску со слепяще-снежной – на угольно-черную. И в самый пик ее перерождения я схлестнулся с ее синим взглядом. Катя?
— Твою мать, – прохрипел я, а она рухнула на пол. — Мать твою! – подскочил, резко схватив резво поднявшуюся Катю под руку.
— Пусти, – прошипела моя Печенька – теперь уж никаких сомнений! – вырываясь из захвата.
А я молча вытолкал ее из вип-кабинета и выволок на улицу через служебный вход. Она даже не пикнула – попробовала бы только! Глотнул свежего воздуха, остужая внезапно накатившую ярость.
— Ты сейчас переодеваешься, – заговорил, не смотря на нее. — И домой. И чтобы ноги твоей здесь больше не было. Поняла?
А в ответ молчание.
— Не слышу! – рявкнул зло.
— Поняла! – в тон мне проорала Катька, а следом хлопнула дверь.
