И бешенство давит виски, беснуется, подгоняя к действию. Найти. Прижать к стенке и выбить из предателя все до последней капли. Но я сжимаю кулаки, потому что знаю – он не признается даже под пытками. Мы слишком долго были там, где боль и смерть – лишь слова. Делаю вдох. Выдыхаю.
— Егор, ты знаешь, чем занимался Василий тринадцать лет назад?
— А ты разве нет? — удивляется Плаха. Есть чему. Я всегда проверяю всех, кого беру на работу. Но это же Василий. Я был обязан ему жизнью. И у меня даже в мыслях не было собирать на него досье. А, похоже, стоило. Усмехаюсь собственной глупости, последствия которой теперь приходится расхлебывать.
— Знал бы, не спрашивал, — огрызаюсь.
Плаха сбавляет скорость, входя в слепой поворот. Чуть резковато. Морщится и снова жмет педаль газа.
— Вышибалой он работал. После смерти матери пил много, а потом устроился вот. Стал хорошо зарабатывать.
О матери Василий говорил, но вскользь. Он вообще не любитель задушевных разговоров, да и ностальгировать за бутылочкой нам, собственно, не о чем. Все, что нас связывало, больше походило на ночной кошмар. И забыть никак, и вспоминать нет сил.
— А где работал? — допытываюсь я, чуя – разгадка кроется в прошлом. Оттуда надо копать.
— В клубе, где Катя танцевала. Помнишь?
Такое не забудешь.
— А клуб этот, — продолжаю ход мысли друга, — если мне не изменяет память, принадлежал старшему брату Загорского. Я прав?
Плаха кивает.
— Ты к чему клонишь? — настораживается.
— К тому, что я, кажется, нашел того, кто следил за Катей.
Сейчас.
…Корф приехал среди рабочего дня: взъерошенный, озабоченный. Вломился в кабинет, бросив Катиной клиентке, что у него вопрос жизни и смерти, вытащил ее из-за стола, за руку вытянул из салона и усадил в новенький джип.
— И что это значит? – спросила Катя, когда Корф плюхнулся на водительское сидение.
— Я соскучился, – ответил, довольный собой.
Катя лишь раскрыла рот от удивления, но так ничего и не произнесла. Да и что она могла сказать, если сама скучала до одури. Каждый день, каждый час, каждую минуту, что они проводили не вместе. Она ловила себя на мысли, что ждет его звонка или прихода. Что вот он появится на пороге, и Катя забудет обо всем: о своих неотвеченных звонках, о своей ревности и его бесконечных подружках, пестрящих на обложках глянца. И он приходил. И она забывала. А утром снова ревновала и тосковала по его рукам, губам, его нежности и неистовой страсти. Она растворялась в нем и ощущала себя непозволительно счастливой. Разве что…
— А я подумала, ты решил меня замуж позвать, – и сощурилась, выжидая. — Даже машинку приобрел…семейную такую, – и она демонстративно погладила светлую кожу салона.
— А пойдешь? – спросил, выворачивая руль на повороте. — Замуж? – и глянул весело. И в серых глазах его сияло солнце. Катя аж засмотрелась и расплылась в улыбке.
— А если соглашусь? – поддерживая его игривость, продолжала играть в их давнюю игру. — Неужели женишься?
— А ты проверь, – подначивал он. — Одно простое слово из двух букв. Это же так просто, Печенька.
Катя смотрела во все глаза. Помнится, тринадцать лет назад он не был так настойчив. Что же с ним стряслось сегодня? Не заболел часом? Коснулась ладонью его лба – горячий.
— Я так и думала, – покачала она головой в ответ на его вопросительно изогнутую бровь, – перегрелся. И мозги наверняка закипели, – нахмурилась. – То-то я гляжу, что с тобой не все в порядке. Ухойдокали тебя в твоем офисе, месье миллионер.
А он взорвался хохотом. Даже машину остановил. Долго смеялся, запрокинув голову. А потом враз посерьезнел: и глаза его потемнели, а рыжая окантовка померкла.
— Это значит: нет? – и в голосе его прозвучала обида. Или показалось?
— Нет, Корф, – Катя и головой покачала для убедительности. Только кого больше пыталась убедить сама не знала. — Тебе нужна хорошая девочка, неиспорченная.
— Ууу, – протянул с присвистом, завел машину. — А ты, следовательно, попорченная уже, да?
Но Катя промолчала.
— Ну что ж, плохая девочка, – вздохнул Корф, уводя тему в другое русло. Катя выдохнула. — Облагородить вряд ли смогу, а вот развратить, – и подмигнул, – это запросто. Это я люблю, – и облизнулся, как кот, слопавший миску сметаны. Теперь смеялась Катя.
— Я надеюсь, на разврат-то ты согласна? – и глянул так, что ее щеки вспыхнули. А тело отозвалось мучительным желанием.
— Разврат с тобой? – Катя закусила губу и придвинулась ближе, опаляя его шею своим дыханием, ощущая, как он напрягся и как усилился запах смородины. — Это я люблю.
А Корф обхватил ее затылок, слегка запрокинув голову. Другую руку положил на шею. Прочертил линию вдоль пульсирующей жилки, вверх, большим пальцем коснулся губ. Обвел контуры обеих и надавил на нижнюю, заставляя приоткрыть их, впустить его. У Кати сбилось дыхание, и тело стало податливым и остро чувствующим каждое прикосновение. Она жадно глотнула воздуха, обхватила его палец губами, языком коснулась подушечки. Корф рыкнул, пожирая ее голодным взглядом.
— Моя… – выдохнул. — Только моя…всегда…
