В своих последних проектах я следовал этим бесконечным аналогиям: безыскусные хижины и общежитие в Кьети, рисунки кабинок на Эльбе, пальмовые ветви на Страстной неделе в Севилье были частью системы, которую предстояло выстроить внутри Научного театрика. Он стал своеобразной лабораторией, где результат даже самого ясного опыта оставался непредсказуемым; механизм, повторяющий одни и те же действия, – самая непредсказуемая вещь на свете. И, кажется, ни один механизм не превзойдет в повторяемости типологию домов, общественных зданий, театра.
Конечно, конструктор вспоминал и другие театры, другие пространства, где театр охватывал собой и включал в себя весь город; это были каменные постройки, повторявшие строение ландшафта, создавая тем самым новую географию.
Но потом все это было утрачено.
Может, и к лучшему было не пытаться возродить эти моменты, начиная с Древнего Рима, а изобрести новый театр – театр как строго ограниченное место, подмостки, декорации, которые уже не пытаются ничему подражать, кресла, ложи, головокружительный вымысел, действия и персонажи, которые в бесконечном повторении оказываются отделены от разума и тела. Мир, который при первых же звуках оркестра погружает нас в магию театра.
Эти первые звуки знаменуют собой начало и наделены всем очарованием начала. Я осознавал все это, рассматривая пустые театры как навсегда покинутые конструкции, хотя на самом деле их пустынность мимолетна. Но этот краткий миг заброшенности так насыщен памятью, что именно он и составляет суть театра.
Построить театр; все исторические примеры этого я видел на паданской земле, и они смешивались и накладывались друг на друга, как оперная музыка на городском празднике: Парма, Падуя, Павия, Пьяченца, Реджо, а также Венеция, Милан и все паданские города, где театр зажигает свои огни в непременном густом тумане. Тумане, похожем на театральный спецэффект и проникающем в каждую миланскую галерею. И в тумане, как необыкновенное жилище, располагался театр; конечно, театр как образ жизни и представляет собой жилище. Но я замечал его простейшую форму и в других зданиях; в Бразилии, в маленьких городках, театр выделяется только своим тимпаном, небольшими особенностями фасада; иногда атмосфера театра ощущается в соборах, где ретабло напоминает сцену с декорациями, вокруг которой располагаются ложи.
Я задерживаюсь в таких местах, пытаясь постичь возможности архитектуры – измерить пространство, оценить структурные решения атриума, лестниц, лож, повторяющихся, расширяющихся и сужающихся переходов. Присмотревшись к величию и простору, мы обнаруживаем обманчивость пропорций, замечаем, что разные мотивы странным образом переплетаются и отбрасывают свой отсвет друг на друга. И, наверное, это смешение очарования и реальности – тоже часть магии театра.
Изобретение научного театра, как и любой театральный проект, – это подражание, и, как любой хороший проект, он должен стать машиной, инструментом, местом, благоприятствующим событию, которое может в нем развернуться. То есть он неотделим от своих сцен, моделей, комбинаторного опыта, а сцена превращается в верстак ремесленника или рабочий стол ученого. Этот театр экспериментален, как экспериментальна наука, но наделяет каждый эксперимент особой магией. Внутри него ничто не случайно, но и не определено раз и навсегда.
Дома в Мире, север Португалии, 1976
Я думал о двух комедиях, которые могли бы вечно переплетаться между собой: первая называется «Непримиренные», вторая – «Воссоединившиеся». Люди, события, вещи, фрагменты, архитектура – всегда есть некий факт, который им предшествует или за ними следует. Они пересекаются и взаимодействуют. Как в бергамских кукольных театрах, которые я помню по детским годам, проведенным на озере, в «Обрученных», всегда повторявшихся добросовестно и точно, нам показывали череду событий, в развитии которых всегда было нечто невозможное, а судьба персонажей, напоминая о принце Гамлете, была таинственным образом предрешена. Но каждый вечер озерный пейзаж в обрамлении подсветки и архитектуры обещал некую неопределенность, иную возможность.
В этом было притворство, но также и наука, и магия театра. Театр был и моей несколько стыдной страстью, в нем архитектура представляла собой задник, место, измеримую и переводимую в размеры и конкретные материалы структуру неуловимого чувства. Я всегда любил каменщиков, инженеров, конструкторов, которые занимались приданием формы, строили то, что создавало возможность для неких действий.
Но театр, может быть, один лишь театр обладает этой особой магической способностью преображать любую реальность.
Я строил театрик, где действо разворачивалось внутри жизни и где летнее театральное действо, время каникул превращалось в знак жизни.
Я спрашиваю себя, как времена года становятся частью архитектуры; я останавливаюсь мыслью на миланской галерее, в которую зимой проникает туман, на бразильской природе и зданиях, поглощающих любое частное пространство, на брошенных виллах на озере.
Анатомический театр, Падуя, 1594
