Поэтому целое и части обусловливают друг друга; но рассматриваемое здесь отношение в то же время выше соотношения обусловленного и условия, как оно определилось раньше. – Это соотношение здесь реализовано; а именно положено, что условие есть существенная самостоятельность обусловленного в том смысле, что оно предполагается (vorausgesetzt) обусловленным. Услови как таковое – это лишь непосредственное и пред-положено лишь в себе. Целое же есть, правда, условие частей, но в то же время оно само непосредственно подразумевает, что и оно есть лишь постольку, поскольку имеет своей предпосылкой (Voraussetzung) части. Таким образом, обе стороны отношения положены как обусловливающие друг друга, поэтому каждая из них есть непосредственная самостоятельность в самой себе, но ее самостоятельность также и опосредствована другой или положена ею. Благодаря этой взаимности все отношение есть возвращение обусловливания в само себя, есть то, чтó не относительно, то, чтó не обусловлено.
Поскольку же каждая из сторон отношения имеет свою самостоятельность не в самой себе, а в своей другой, налицо лишь одно тождество обеих, в котором обе суть лишь моменты; поскольку же каждая из них самостоятельна в самой себе, они два самостоятельных существования, безразличных друг к другу.
С первой точки зрения – с точки зрения существенного тождества этих сторон – целое равно частям и части равны целому. Нет ничего в целом, чего нет в частях, и нет ничего в частях, чего нет в целом. Целое – это не абстрактное единство, а единство разного многообразия; но как то, в чем [моменты] многообразного соотносятся друг с другом, это единство есть определенность этого многообразия, благодаря которой оно часть. Следовательно, отношение имеет одно нераздельное тождество и лишь одну самостоятельность.
Но кроме того, целое равно частям; однако равно оно им не как частям; целое – это рефлектированное единство, части же составляют определенный момент или инобытие единства и суть разное многообразное. Целое равно им не как этому самостоятельному разному, а как им всем вместе. Это их «вместе» есть, однако, не что иное, как их единство, целое как таковое. Следовательно, целое равно в частях лишь самому себе, и равенство его и частей выражает лишь тавтологию: целое как целое равно не частям, а целому.
И наоборот, части равны целому; но так как они суть момент инобытия в самих себе, то они равны целому не как единству, а так, что одно из его многообразных определений приходится на часть, иначе говоря, они равны ему как многообразному; это означает, что они равны ему как разделенному целому, т. е. как частям. Здесь, стало быть, имеется та же тавтология: части как части равны не целому как таковому, а самим себе в этом целом, частям.
Целое и части, таким образом, безразлично отделяются друг от друга (fallen auseinander); каждая из этих сторон соотносится лишь с собой. Но удерживаемые таким образом вне друг друга, они разрушают сами себя. Целое, безразличное к частям, это – абстрактное, неразличенное внутри себя тождество; такое тождество есть целое лишь как различенное внутри самого себя, и притом различенное внутри себя так, что эти многообразные определения рефлектированы в себя и непосредственно самостоятельны. А тождество рефлексии обнаружило себя через свое движение как такое тождество, которое имеет своей истиной эту рефлексию в свое иное. – Равным образом и части как безразличные к единству целого – это лишь несоотнесенное многообразное, иное внутри себя, которое как таковое есть иное самого себя и лишь то, что снимает себя. – Это соотношение-с-собой каждой из обеих сторон есть ее самостоятельность; но эта ее самостоятельность, которую каждая имеет порознь, есть скорее отрицание ее самой. Поэтому каждая сторона самостоятельна не в самой себе, а в другой; эта другая сторона, составляющая устойчивость, есть ее предположенная непосредственность, которая должна быть первым и ее началом; но это первое каждой из сторон само есть лишь нечто такое, что не есть первое, а имеет свое начало в ином.
