— Суворов, — бросил мне Барклай, — отправляйтесь к гусарам Ладожского. Он парень лихой. Пускай со своим эскадроном зайдёт в правый фланг врагу и нанесёт ему как можно больше урона. Пусть перебьёт как можно больше их лёгкой пехоты, но при первой же серьёзной опасности отступает.
— Есть, — ответил я, разворачивая коня.
Промчавшись от холма до позиций кавалерии, я подъехал к пёстрому сообществу наших и французских гусар, живо обсуждавшему творившееся на поле, и поинтересовался, где мне найти Ладожского.
— Подполковник Ладожский, к вашим услугам, — ответил немолодой офицер с седеющими усами колоссального размера. — С кем имею честь?
— Штабс-капитан Суворов, — отдал честь я. — Генерал-лейтенант приказывает вашему эскадрону зайти в правый фланг врагу и уничтожить как можно больше лёгкой пехоты. В бой с кавалерий не ввязываться, при первой опасности — отступать.
— Ясно, — кивнул подполковник. — Гусары, за мной! Сабли к бою!
Отдав честь офицерам, я повернул коня обратно к холму. Однако не проехал я и половины пути, как увидел страшную картину. Вольтижёры правого фланга, вступившие в рукопашную с римскими гренадерами, не выдержали и побежали, увлекая за собою и несколько мушкетёрских рот, стоявших рядом с ними. Пулей подо мной убило коня, и я едва успел скатиться с его спины в ледяную грязь.
Вскочив на ноги, я, не раздумывая, бросился наперерез бегущим французским и нашим солдатам.
— Стоять! — кричал я, отчаянно размахивая руками. — Стоять! Вернуться в строй! S'arrЙter! ю ordre! Sur ses pas!
Я бежал через солдат, не слышавших меня, бросающих оружие, срывающих с себя мундиры. Мне было чудовищно стыдно за них, особенно из-за того, что это проделывали не только вольтижёры, но и наши, русские, солдаты, поддавшиеся общей панике. А офицеры с унтерами даже не пытались навести порядок. И тут я едва не упал, споткнувшись о древко брошенного знамени. Я подхватил его, вынув из рук мёртвого знаменосца, и отчаянно замахал им.
— Назад! — кричал я. — К знамени! В бой!
И так, со знаменем в левой руке и палашом в правой, бросился я вперёд, увлекая за собой ещё не совсем обезумевших солдат. Первым на меня выскочил римский офицер со шпагой в гребнистом шлеме. Он сделал выпад, но я отпарировал его, тяжёлым клинком шотландского палаша переломив узкое лезвие шпаги, и прикончил офицера, не успевшего опамятоваться, ударом в грудь. Вторым был рослый гренадер, попытавшийся врезать мне прикладом мушкета. Это его и сгубило — он слишком близко подошёл ко мне. Я вонзил широкий клинок палаша его в живот и провернул его в ране. Кровь пропитала белый мундир, и гренадер упал ничком. Третий противник оказался умней, он ударил меня штыком, я едва успел парировать его, отведя пол-аршина трёхгранной смерти от моей груди. И тут выскочивший из-за моей спины вольтижёр свалили цесарца ударом приклада в голову.
Я воткнул древко знамени прямо в кровавую грязь у себя под ногами. Оглянулся. Многие солдаты возвращались на свои позиции, офицеры и унтера наводили порядок. Паническое бегство было остановлено, цесарцы не успели воспользоваться им, чтобы развить наступление, кровавая рукопашная схватка продолжалась.
Передав знамя какому-то солдату, я поспешил бегом вернуться на холм.
— Что вы там вытворяли, Суворов? — сурово спросил у меня генерал-лейтенант.
— Подо мной убили коня, — ответил я, — и я несколько задержался при возвращении.
— А что вы делали на правом краю нашей центральной позиции? — поинтересовался Барклай де Толли.
— Цесарцы прорвались и отрезали меня от холма, — глазом не моргнув, ответил я.
— Научились лгать в лицо командованию, Суворов, — усмехнулся генерал-лейтенант. — Но лжёте изобретательно. Молодец.
Я почувствовал, что покраснел до корней волос.
— Первый лейтенант, — обратился ко мне Бонапарт, — за вашу отвагу дарю вам своего коня. Эй, Рыжий, отдай лейтенанту одного из своих красавцев!
Только когда один из адъютантов маршала Нея, командовавшего кавалерией Бонапарта в этом сражении, подвёл мне великолепного жеребца, я понял к кому так фамильярно обратился Наполеон. Я был настолько шокирован, что даже забыл поблагодарить или отдать честь адъютанту, который был изрядно старше меня и по возрасту и по званию. Тот, однако, никак не отреагировал на эту вопиющую невежливость и с достоинством удалился обратно к штабу маршала, видимо, посчитав меня barbare russe.
Вскочив в седло, я вновь достал зрительную трубу и стал оглядывать поле боя.
Положение складывалось отчаянное. Барклай и Бонапарт были вынуждены вводить в бой всё новые резервы пехоты, медля, однако, с ударом кавалерии. По этому поводу у командующих возникло серьёзное разногласие.
— Пришло время кавалерийской атаки, маршал Бонапарт! — настаивал Барклай де Толли. — Промедление стоит жизней десяткам солдат!
— Пускай лёгкая кавалерия по-прежнему тревожит фланги врага, — отвечал на это Бонапарт. — Тяжёлую в бой пускать ещё рано. Её время ещё не пришло.
— И когда же, по-вашему, маршал Бонапарт, придёт её время? — поинтересовался генерал-лейтенант.
