Что-то бабье, тайное, промелькнуло на круглом, с едва заметной россыпью рыжих веснушек, лице Ольги, и Автономов, заметив это, вздохнул и задумался. Потом сказал:
— Да и мы со Стёпой ещё подумаем до завтра. Рисковое это дело. Верно, Степа?
— Рисковое, Алексей Иванович.
Вышли во двор. Автономов огляделся, приказал:
— Не спеши, Степан. В машине не поговоришь. Давай в сторонку отойдём. Как ты насчёт этой бабы?
— Баба — что надо, Алексей Иванович. Видать, казачка.
— Да не про то я. Городская она, но из казаков. Я думаю, можно ли ей довериться? Здесь-то она никуда от нас не денется — одно слово моё — и в Чека. А поедет к кадетам? Баба она и есть баба — с кем спит, тот и хорош. Нет. Не будем её посылать. У меня другой план ещё есть. После Пасхи скажу в этом ... ЦИКе, что должен наводить порядок в красногвардейском отряде в Кисловодске, и поедем с тобой. Сядем в бронепоезд, возьмём своих верных казаков — и в путь. Мне доложили, что там живут большие генералы — Рузский и Радко-Дмитриев. Рузский командовал фронтом. С ним легче договориться, чем с Деникиным и Марковым. Те воюют. Знают свою силу. А у этих ничего нет. Предложим им посты командующих войсками, а войска — наши казаки. Ведь я кто? Хорунжий. А Лукич — фельдшер. У нас ни одного офицера — всех постреляли. Нешто мы можем руководить армиями? Вот у нас и не солдаты, а сброд. Будет у нас главнокомандующий Рузский — его и Алексеев, и Деникин признают. И тогда немцы на Кубань не придут.
Вечером в госпиталь привезли свежий хлеб. Вышла его принимать Ольга. Разгружали выздоравливающие, охраняли красногвардейцы, а главным здесь был товарищ Петухов с хлебопекарни. Он покрикивал на разгружающих, ворчал на Ольгу, плохо разбиравшуюся в документах, затем, когда работа закончилась, махнул шофёру, чтобы тот уезжал без него, а сам с небольшой корзинкой направился за Ольгой Петровной.
Брат и сестра закрылись на ключ, вытащили из корзины белые сладкие булки, а из-под них нечто ценное, завёрнутое в тряпочку, — золотые вещички.
— Смотри, Олька, прячь хорошо, — требовал брат. — Чтобы никто и не подумал.
— Я придумала в селёдку. В самые ржавые, грязные. Такие, что никто и в руки не возьмёт.
— А потом сама не найдёшь.
— А я меточку делаю. Иди — покажу.
Потом они ужинали. Василий спросил об Автономове. Ольга рассказала.
— Научи, что делать, — попросила она брата.
— Думать надо. Попал я с тобой между двух огней. Этот главнокомандующий завтра передумает, и тогда тебе конец, а значит, и мне. Придут кадеты — и опять ты виноватая: зачем с Автономовым вязалась? Надо нам как-то ухитриться, чтобы и этот не тронул, и те не обидели.
Армия на повозках быстро двигалась через широкую кубанскую весну. Не знали, куда ведёт их новый командующий: даже командиры полков не знали — конные на перекрёстках указывали направление. Не знали, но были исполнены призрачными весенними надеждами. Смерть по-прежнему ждала их за каждым поворотом дороги, в каждой станице, но они верили в жизнь.
Мушкаев в этом апреле почувствовал, что только теперь стал настоящим мужчиной, воином, сражающимся за свою жизнь, как и другие воины, мужчиной, покоряющим женщин. Сражаться и любить — в этом смысл жизни. В станице Успенской его роман с одинокой казачкой длился целых четыре дня, пока стояли в станице. Это было перед Вербным воскресеньем, а потом...
Что бы ни случилось потом, а четыре дня в Успенской — праздники и днём, и ночью. Днём праздниками руководили генералы. Друг Дымников, перешедший в Корниловский полк, иронизировал на тему военного начальства, для которого весна — это время парадов, смотров, учений, боевых стрельб и прочих воинских радостей.
В пятницу Офицерский полк проверял Марков. Уже не в папахе, а в черно-белой фуражке, в гимнастёрке с Георгием на груди шёл он вдоль развёрнутого строя. У Мушкаева ослабели нервы после любовных ночей, и он едва сдерживал слёзы, глядя на любимого генерала. Остановившись, командир бригады поздоровался:
— Здравствуйте, мои друзья!
Раскатистое «ура» звучало над станицей до тех пор, пока генерал не сделал рукой энергичный знак. На его лице — радость. Весна его радует? Или то, что полк пополнился кубанцами до 600 человек? Или тоже любовь? Шепчутся офицеры, будто у него роман с некоей сестрой милосердия.
Марков оглядел строй и начал речь:
