— Не всё время. Когда переправится авангард и начнётся штурм, бригада генерала Маркова будет охранять переправу и обоз, раненых. Затем тоже переправится и вступит в бой. Если, конечно, к этому времени Екатеринодар ещё не будет взят, — и вновь что-то сложное, критическое или, может быть, ироническое сверкнуло во взгляде начальника штаба. — И что особенно меня восхищает в этом гениальном стратегическом решении — Лавр Георгиевич принимал его не в самом лучшем состоянии духа. Мы были с ним в гостях у кубанского атамана Филимонова, и Лавр Георгиевич за столом жаловался на утомление, говорил, что соскучился по семье, даже сказал, что когда возьмёт Екатеринодар, передаст его казакам, а сам будет только отдыхать. Правда, потом он сказал: «Если бы у меня теперь было десять тысяч бойцов, я бы пошёл на Москву». На это Филимонов обещал, что после взятия Екатеринодара у него будет «трижды десять тысяч».
Дымников не любил таких высоких, ничего, по его мнению, не обозначающих слов, как «долг», «честь» и им подобных, а в своих поступках ориентировался не на правила, не на чёткий внутренний механизм, а на нечто вроде интуиции. Что-то подсказывало ему, как надо себя вести, чтобы оставаться полноправным членом круга людей, среди которых живёт: ранее — это была петроградская интеллигентная молодёжь, затем — офицеры русской армии. Вернувшись в Георгие-Афипскую, он сразу же направился в штаб бригады на доклад Маркову, и офицеры, толпившиеся на солнышке перед домиком, занятым командованием, конечно, набросились на него с вопросами: что нового, куда пойдём, когда на Екатеринодар?..
— Ничего особенного. Романовский легко ранен — в ногу навылет. Продолжает обычную работу в штабе.
Даже другу Ларионову он ничего не сказал. А тот рассказывал о слухах, с утра волновавших офицеров: будто бы поведут их не на Екатеринодар, а на Новороссийск, а если не так, то переправа через Кубань в каком-то неизвестном месте на паромах...
Дымников заметил, что поручик Корнеев стоит в стороне, не участвует в разговорах, угрюмый, бледный, чем-то напуганный. Спросил Ларионова:
— Чего это он?
— Сопровождал подводы с припасами, и исчезла бочка спирта. Испарилась. Марков вызвал — вот и ждёт расправы.
— Меня примут раньше. Вот уже и вызывают.
— Поручик Дымников, к его превосходительству! — крикнул дежурный офицер с крыльца штабного дома.
Офицеры, наслаждаясь весенним многообещающим солнечным блеском и неожиданным отдыхом перед походом неизвестно куда, продолжали лёгкие разговоры. В центре внимания оказался молодой капитан Павлов[39] с живым выразительным лицом студента, увлечённого мировыми проблемами, с аккуратными усиками и добродушной улыбкой. Знали, что он ведёт подробные записи в дневнике о походах и боях марковцев.
— Василий Ефимович, сознайтесь: мемуары хотите писать?
— Может быть, и напишу, если доживу до конца войны.
— А о генерале Маркове что напишете?
— Разве о нём можно сказать и написать что-то плохое? Если не я, то кто-то другой обязан рассказать России о нашем замечательном командире.
— А о том, что он к пулемётчицам и сёстрам ходит, тоже напишите?
— Я этого не знаю.
— Одни знают, другие догадываются. Помните, мы его ночью встретили? В мемуарах ничего нельзя скрывать.
— Но... Я же не знаю точно. Как-нибудь придумаю, что написать. Напишу, что он ходил кое к кому, кое-куда.
— Подумают, что в сортир.
Офицеры захохотали, и Павлов вместе с ними.
В обычной казачьей горнице с иконами, картинками, цветами Дымников докладывал о своей поездке Маркову и Тимановскому, сидя перед ними за простым столом, покрытым вышитой скатертью. Пересказал всё, что ему сообщил Романовский, стараясь говорить по-военному бесстрастно, однако, глядя на нервно краснеющее лицо Маркова, сбивался на какое-то нелепое сочувствие. Когда он закончил, Марков взглянул на Тимановского и начал:
— Итак, 1-я бригада, лучший в армии Офицерский полк будут охранять обоз, твою мать! Спасибо, поручик. Вы хорошо доложили. Даже уточнять нечего. Возвращайтесь в полк и доложите всё Кутепову. И мы, Степаныч, пошли к офицерам.
Взял нагайку, поиграл ею, направился к двери, о чём-то раздумывая на ходу. О чём-то неприятном. Может быть, о странных изменениях в отношениях людей?
— Подождите, Сергей Леонидович, я трубочку закурю, — остановил его Тимановский, доставая свою любимую.
— Почему так всё меняется, Степаныч?
— Не столько меняется, сколько раскрывается, и мы видим то, что раньше было скрыто.
Генерал вышел первым, за ним — Тимановский и Дымников. Прозвучало его обычное приветствие:
— Здравствуйте, мои друзья.
Офицеры отвечали с искренней радостью. Раздались вопросы: «Куда пойдём?.. Когда в поход?.. Когда на Екатеринодар?..»
Марков увидел поручика Корнеева.
— A-а!.. И ты здесь, мерзавец...?
Подошёл и, неожиданно размахнувшись, с силой ударил нагайкой по плечу и шее, вновь размахнулся... Корнеев бросился бежать, генерал за ним, догоняя и стегая по спине, по рукам, куда придётся. И приговаривал:
— А ты не воруй! Не воруй!
Кто-то спросил Павлова:
— Об этом тоже напишете, капитан?
