— Сергей Леонидович, я ещё не рассказал вам, что нашёл того большевика, Линькова, и свершил правосудие. Он был начальником бронепоезда под Георгие-Афипской. Я его — штыком. А в Ростове он меня хотел арестовать и под расстрел.
— Значит, нет больше Линькова? — Марков задумался, вспомнил. — Я его знал ещё с Русско-японской. Потом в Бердичеве... Да. Он был убеждённый. Но как будто начал прозревать, когда большевики пол-России немцам отдали.
Ларионов тянул Брянцева за рукав.
— Федя, все знают, что ты герой, но есть дело поважнее.
— Чего ты, Виктор?
— Она тебя ждёт.
У соседних костров послышались крики, похожие на победное «Ура». Кто-то прибежал оттуда, и прозвучало радостное: Екатеринодар взят! Марков недоверчиво покрутил головой, прислушался, сказал:
— Дай-то Бог. Кажется, артиллерия замолчала.
— Темнеет, — сказал Миончинский. — Красным, конечно, снарядов не жалко, но...
— Дай-то Бог, — повторил Марков. — Среди них есть люди, верящие в своё дело. Я знал одного. Это о нём рассказывал прапорщик. И вообще начиналось всё неплохо. Я, помню, радовался, что у нас будет конституционная монархия. Вот республику в России не представляю: не те люди. Никаким выборам не поверят, в одного человека поверят. Как раз год назад, весной всё начиналось. Мы, офицеры, думали, что благодаря революции с большим успехом будем продолжать войну вместе с союзниками и победим. Я вместе с членом Петроградского Совета ездил наводить порядок в Брянск, где взбунтовался гарнизон. Там арестовывали офицеров, устраивали погромы. Я несколько раз выступил там перед военными депутатами в Совете и сумел убедить их освободить арестованных офицеров и принять постановление о восстановлении воинской дисциплины. Но тогда взбунтовавшимся солдатам даже Совет был не указ. Несколько рот с оружием направились на вокзал, чтобы расправиться со мной, с депутатом из Петрограда и с другими офицерами. Ночью собрали митинг, толпа солдат требовала нашей крови. Я начал говорить, вернее, кричать. Совершенно без подготовки, как-то интуитивно говорил. И это спасло нас. Я выкрикнул тогда совершенно случайно, без всякой логики: «Если бы тут был кто-нибудь из моих железных стрелков, он сказал бы вам, кто такой генерал Марков!» И какой-то солдат объявил, что он служил в 13-м полку. Тогда я спрыгнул с трибуны, пробился к этому солдату, схватил его за ворот шинели и сказал: «Ты? Ну так коли! Неприятельская пуля пощадила на фронте, так пусть покончит со мной рука моего стрелка!» Толпа пришла в восторг. Мне уже кричали «Ура!», и я спокойно уехал.
— Я бы не смог так говорить с толпой, — сказал Миончинский.
— И я не знал, что смогу так говорить. Все мы не до конца знаем себя. Когда я читал лекции в Академии о принципах ведения наступательного боя, разве мог предположить, что буду командовать так, как приходится в этом походе? А по-моему, в Екатеринодаре ещё бьёт артиллерия. Как на ваш артиллерийский слух, Дмитрий Тимофеевич?
— Пожалуй, — согласился Миончинский.
Подтверждая догадки генерала — мягкий конский топот по лугу: лёгкая рысь. Всадник спрыгнул с лошади, крикнул:
— Здесь генерал Марков?
— Ко мне, капитан! — скомандовал генерал и объяснил: — Это мой офицер связи с той стороны.
Марков поднялся и пошёл навстречу офицеру. Выслушав негромкий доклад, вернулся к костру. Колышущийся свет мгновениями падал на лицо генерала, только что живо менявшееся по ходу воспоминаний, а теперь покрытое непонятной маской, то ли сердитой, то ли просто скрывающей истинное отношение к услышанному. Вполголоса генерал пробормотал что-то с матерщиной Миончинскому, потом рассказал, чтобы слышали все:
— Чёрт знает что! Екатеринодар, конечно, не взят. Без нас не возьмут, а мы тут у костра греемся. 2-я бригада гнала большевиков до самого города, а потом остановилась в трёх вёрстах от окраины, отдохнула и... зашагала обратно в Елизаветинскую — ночевать с комфортом, в тёплых хатах. Моему офицеру связи командир бригады генерал Богаевский объяснил, что не имел приказа командующего атаковать город, а если бы всё-таки штурмовал и взял, то не сумел бы удержать без поддержки. То есть без нас. Чёрт знает что...
Артиллеристы поддерживали недовольство генерала: там сражаются, а у нас четыре орудия в чехлах, потом явимся к шапочному разбору, и над нами будут смеяться.
— Как вы полагаете, Сергей Леонидович, почему командующий не приказал Богаевскому атаковать город? — спросил Миончинский.
— Это знает только командующий.
— Но вы же догадываетесь.
— И вы догадываетесь, Дмитрий Тимофеевич.
— Вам доложили, какой полк там был в авангарде?
— Партизанский полк — Казанович. А Корниловский в дневном бою понёс значительные потери и не мог продолжать наступление.
— Вот всё и понятно. Не так стояли фигуры на шахматной доске.
— Война — не игра и не предмет для сплетен, Дмитрий Тимофеевич. Я вот ударился в воспоминания и хочу вам рассказать, как в те времена, весной 1917, едва не прослыл убийцей...
Ларионов торопил Брянцева: нас ждут, но тот оттягивал желанный и жуткий момент своей жизни: «Давай ещё послушаем генерала. Она же сказала в полночь».
