– Чего это она там застряла? Угорела, что ль? А ну-ка, схожу...
Не снимая кухонного передника, решительным шагом она направилась к бане, открыла дверь, вошла... и тоже застряла. Рагна с Зорицей уж сами накрыли на стол, а матушки Крылинки с Твердяной всё не было.
– Обе они там, что ли, угорели? – недоумевали женщины.
Вот уж вернулись Горана с Огнеславой и Светозарой, наскоро умылись из бадейки; любопытная Рада крутилась у окна и первой воскликнула:
– Идут! Идут!
И в самом деле в дом неторопливо вошли Твердяна с Крылинкой – обе распаренные, задумчивые, с удивительно светлыми, молодыми глазами. На плечах у раскрасневшейся, разморённой Крылинки был накинут рабочий кафтан супруги, а походка стала мягкой, лебедино-плавной, величавой.
– Матушка, вы чего там так долго делали? – спросила Рагна. – Ужин уж простыл.
На что Крылинка ответила шумным и звонким, озорным выдохом:
– Фуф! – И добавила, поведя собольей бровью: – Не твоего ума дело.
После ужина Твердяна заглянула в комнату к Младе – посидела рядом с дочерью, с улыбкой склонилась над колыбелькой Зарянки. Протянув Дарёне маленький, изящный кинжал в ножнах, она сказала:
– Вот, возьми. Это тот подарок, про который я тебе говорила... Как будешь ложиться спать, клади его всякий раз себе под подушку. Снов страшных не бойся, он тебя защитит. Ты не смотри, что он невелик – выдержка у него, как у доброго меча: клинок десять лет зрел.
Кинжал смотрелся скромно, но не дёшево – без россыпи кичливо сверкающих самоцветов, с витой рукояткой и узором из чернёного серебра на обкладке ножен. На клинке ясно проступало клеймо: «Коваль Твердяна Черносмола». Оно-то и было драгоценнее любых каменьев.
– Какова ты сама – таково и оружие для тебя, – молвила Твердяна. – В простоте – сила. В скромности – добродетель.
Дарёна приняла на ладони этот неброский, но добротно сделанный клинок. Он лёг к ней в руки тёплым, живым другом, а сердце согрелось золотым лучиком белогорской силы.
– Не знаю, заслужила ли я, – пробормотала она.
– Заслужила, не сомневайся. Девы у нас оружия обычно не носят, но ты на поле боя отличилась не хуже кошек, так что имеешь полное право, – усмехнулась глава семьи. – Дева-воин – вот кто ты у нас теперь.
Ночь подкралась и обступила дом непроглядно-чёрным покрывалом. Все уснули необычайно крепко, будто кто-то невидимый подошёл и дохнул на веки колдовским, серебристо-звёздным дуновением... Маленькая Зарянка пискнула всего один раз, и Дарёна в полусне дала ей грудь Млады, снова уложила и провалилась в меховую глубину дрёмы.
Разбудила Дарёну ошеломительная белизна, прорезавшаяся сквозь веки. Ошалело сев в постели, она тёрла сухие, словно полные песка глаза, уже успевшие отвыкнуть от настоящего и чистого, а не замутнённого серой дымкой дневного света. Блеском белогорского меча он вторгался в душу, творя в ней весенний переполох, будоражил её и топорщился в ней золотыми колючками...
Затянула свою песню Зарянка. Обалдевшая, полуослепшая Дарёна колобком скатилась с постели, на четвереньках добралась до колыбельки, ощупала, понюхала.
– Фу, – сморщилась она. – Ну вот что ты тут натворила, а?
Вода и чистые пелёнки находились тут же, в комнате – в досягаемости протянутой руки, однако действовать приходилось почти вслепую, глядя сквозь крошечную щель между прищуренными веками. Быстро сделав всё необходимое, Дарёна принялась качать кроху, а глаза понемногу открывались всё шире, привыкая к свету; острая резь проходила, уступая место белокрылой и могучей радости.
А матушка Крылинка стояла в саду на коленях, обнимая ствол старой яблони и подставляя лицо тёплым ладошкам солнечных лучей. Мокрые глаза были полны хрустального блеска, по щекам непрерывно текли слёзы, а с шевелящихся губ срывался дрожащий шёпот:
– Благодарю тебя, моя родная лада... Благодарю тебя за солнышко...
…
Выпрямившись и поправив шапку, Горана опёрлась на лопату – видимо, решила устроить короткую передышку.
– Ну, вот и конец зиме, – молвила она, ласково щурясь на солнце. – Дарён, ты чего там носом хлюпаешь? Иди сюда.
Сходство её голоса с голосом Твердяны шершаво царапнуло Дарёну по сердцу. Она уткнулась в терпко и солоновато пахнущую ткань кафтана, а сильные руки женщины-кошки сомкнулись вокруг неё в согревающем объятии.
– Ничего, ничего, голубка... Вон, солнышко как светит. Взойдут семена мира, ещё как взойдут!
*
Как только рассеялась пелена туч, а хмарь побежала прочь, утекая сквозь все щели, волшебные кольца вдруг заработали в западную сторону. И вот, Зденка стояла на каменной площадке, когда-то бывшей Калиновым мостом, и смотрела в небо, где в короне из солнечных лучей сияла вершина памятника её названной сестре. Места здесь были тихие, всех навиев отсюда выгнали – кроме тех, конечно, что застыли причудливыми фигурами вокруг запечатанного моста.
