А все-таки ситуация забавная. Откуда они узнали? Как к ним попали эти бесконечные сведения обо мне, в которых я и сам-то путаюсь?
Вот идет прохожий. Представьте — ему все про меня известно. Что мне двадцать четыре года и я только недавно поступил в институт, что ботинки у меня сорок первого размера, а моя сестра — любительница посплетничать, что я не выношу соевые батончики, что я влюблен и в душе скептик — все, все известно, даже, может быть, то, о чем я сам еще не догадываюсь. Нет ничего уже тайного. Когда я получаю стипендию, меня вечером ждут какие-то типы у парадной (собственно, мне они знакомы — они частенько в нашем дворе), чтобы так, по-соседски, попросить пятерку-другую до получки. И попробуй не дай!..
Все это не столько мучительно или удивительно, сколько противно, потому что все это — скука. Скука оттого, что пошлость. Тут нет высокого, нет трагедии. Так, гаденькое что-то, мерзкое… А скорее даже смешное. Особенно когда подумаешь, что случаи и историйки, из которых состоит, собственно, твоя жизнь и которые для тебя лично никогда никакой ценности не имели (ибо есть просто пошлая будничность), могут, оказывается, составить интерес, чуть не целой нации (при счастливом стечении обстоятельств, разумеется). Не забавно ли?.. Почему мы так любим читать романы? Не потому ли, что, читая их, можно и поплакать над чужой судьбой, и задуматься над своей, и насладиться своим благородством, сострадая безвестному лицу, и, осознав, что и другим живется не слаще твоего, поблагодарить судьбу за великую справедливость и мирно заснуть на увлажненной благородными слезами подушке?..
Ах, какое утро!.. Какое все-таки сегодня чудесное розовое утро! Такие бывают почему-то либо глухой зимой, либо, как сейчас, ранним летом. Все можно забыть в такое утро. В прошлом году умирал мой отец — как раз занималась вот такая заря. Глядя на розовеющие, посвежевшие купы деревьев, я вдруг совершенно забылся, и, держа уже почти холодную руку отца, подумал: «До чего хорошо…» Потом взглянул на мертвое лицо отца — и заплакал. Не только от жалости, но и от сознания, что отец уже больше не увидит этой красоты пробуждающейся жизни.
Вот такое утро сегодня. Можно смотреть и думать о чем угодно, но все равно в тебе осядет это цепенящее ощущение — минуя все мысли и чувства.
— О гос-поди!..
Что это? Я, кажется, толкнул какую-то полную даму… Ну вот, уставилась теперь на меня. Словно я — пень на дороге?
— Молодой человек, — слышу сдержанную назидательную речь. — Готовясь стать мужем и тем более отцом, пора, кажется, научиться уважать женщину.
— Извините, — бурчу я. И оторопело гляжу на говорящую.
«Готовясь стать мужем и отцом… Знает…» — мелькнуло в голове.
— Извините, что я вынуждена учить вас, несмотря на ваш зрелый, в общем-то, возраст, — продолжает моя незнакомка. — Но вас всех надо постоянно учить. Постоянно, всегда. Что женщине надо уступать дорогу или, кстати, что слово «несмотря» пишется слитно — ну, и так далее. Что же вы встали? Идите!.. Грамотей вы незадачливый!
«Если знают все, знает и она», — подумал я и потрогал письмо в кармане. «Она» — это Лена, письмо к ней. Но оно, кажется, не нужно уже; Лена, наверное, тоже знает о его содержании. Как знает наверняка эта толстая дама, как знают наверняка все.
В письме я подводил, наконец, черту под своим холостяцким житьем. Эх, хочется, черт возьми, чего-то необычного, свежего, полезного, наконец. Хочется начать жизнь, полную неведомых ранее радостей и забот (да-да, забот)! Я, конечно, понимаю — такую жизнь ведет огромное число людей, и не о счастье их песни теперь… Думая найти для себя в юности что-то необычайное и новое, человек, к сожалению, готовит для себя удел как раз самый тривиальный. Мне это давно стало ясно. Тем не менее, как уже миллионы людей до меня, я мечтал о приближении этой тривиальщины. Я, бывало, почти трепещу при мысли о своей будущей доле — счастливой, но, простите, заурядной. Как устроен человек! Ему непременно мечту подавай, романтику. Я думаю, он тогда не только любую мерзость съест, он еще и стрелять начнет, он еще чью-нибудь чужую мечту — во имя своей — расстреляет… Да здравствует мечта!..
…Впрочем, может быть, Лена вовсе и не знает о содержании письма… Опять эта моя мнительность… Из чего я заключил, что она знает? Из того, что мне что-то послышалось в словах этой женщины о муже и об отце? Но разве эти слова должны были непременно ко мне относиться?