Они уже прошли через рынок, приблизились к его тыльному, выходившему на узкую, загроможденную ящиками, коробками, машинами, неопрятную улицу. Кеша неожиданно, к немалому удивлению Андрея, открыл дверцу стоявшего в длинном ряду белого «Москвича», сел на водительское место, распахнул дверцу напротив. Через пять минут они проехали через мост, а еще через десять — свернули на едва заметную раскисшую тропинку в ближней рощице. Еще с минуту липкие голые ветви цеплялись за крышу, потом Кеша заглушил мотор.
— Андрей, — сказал он молчавшему подавленно спутнику, — у меня мало времени для ненужного трепа, поэтому не устраивай истерик и слушай внимательно. Мне опасаться нечего, но тебе следует серьезно подумать о собственной безопасности. А на меня собак вешать не рекомендую, мой тебе добрый совет.
— Это вам-то нечего опасаться? — взвился Андрей. — Ну, знаете! На вас же Галкина смерть! У вас руки в крови! С собаками и без собак! Зачем ее надо было убивать? Кому она мешала?
У Кеши ни одна мышца на лице не дрогнула.
— Я же сказал, прекрати истерику. И заруби на носу: к убийству твоей крали я никакого отношения не имею и иметь не могу. Много чести оправдываться перед тобой, но у меня, если что, имеется железное алиби, комар носа не подточит.
— А кто ее зарезал, я, что ли? — Голос у Андрея сорвался.
— Не знаю, — невозмутимо ответил Кеша.
— Да вы что, смеетесь?
— Знаю только одно, — не обращая внимания на судороги Андрея, продолжил Кеша. — Ее убили твоим ножом. Ножом, которым открывали бутылки и консервы твои дружки-приятели, любой из них, докопайся менты, сможет его опознать.
— Не делайте из меня идиота! — ощерился Андрей. — И из них тоже! Если нож мой, убийца, значит, обязательно я?
— Не исключено, — одним губами улыбнулся Кеша. — Потому что на этом ноже кровь не только Галины Неверовой и не только ее смерть. Забыл? Так я тебе напомню! Могу по дружбе сказать больше: дело по
— Закладывать меня собираетесь?
— Закладывать — не в моих правилах. И не в интересах тоже. Просто хочу тебя немного отрезвить, чтобы не очень-то выступал. Но главное не это. Не стал бы я ради того, чтобы прописные истины напоминать, везти тебя сюда.
— А… что… главное? — Андрей сейчас мало походил на себя, каким был еще несколько секунд назад. Глаза влажно заблестели, затрясся подбородок.
— А главное то, чтобы с этого мгновения ты даже имя мое забыл, не то что телефон, понял? Ни тебя, ни Галки я не знаю и знать не желаю. И не дай тебе Бог заикнуться где-нибудь о той нашей поездке на дачу! Пожалеешь, что на свет родился! Выйди из машины!
— Зачем? — побелевшими губами спросил Андрей.
— Выйди, я сказал, падло!
Не сводя выкатившихся глаз с преобразившегося Кеши, Андрей зашарил по обшивке, пытаясь нащупать дверную ручку. Кеша протянул руку, толкнул дверцу, а вслед за тем, неожиданно сильно, — Андрея. Тот вывалился, упал на четвереньки, по самые запястья погрузившись в липкую грязь. Сухой щелчок захлопнувшейся дверцы, взревел мотор — и «Москвич» дал задний ход, удаляясь в сторону шоссе…
Я удовлетворенно откинулся на спинку стула, прикрыл глаза. И прекрасно все это представлял: гнилая февральская роща, черные, корявые ветки под низко нависшим серым небом и — поверженный, скулящий Андрей, на карачках, в грязи. Потом он, хлюпая носом и подвывая, измаранный и униженный, поплетется в город. И плестись будет долго, потому что ни одна машина не подберет это болотное пугало. О чем он будет думать, бредя через всем ветрам открытый мост? Проклинать тот день, когда впервые появился на пороге ценитель его литературного таланта Кеша? О пьяной драке в парке? О Галке? О пикнике на неизвестно кому принадлежавшей даче, куда не в добрый час привезла Галка Линевского?..
