— Я знаю, — прошептала я, глотая слезы, которые жгли мне горло.
— Нет ни черта на свете, чего бы я не сделал для своей семьи: для тебя, Блейка, твоих родителей. Я оберегал вас всех в течение последних двух лет, с тех пор как он был убит. Это единственное, что облегчило боль, которую я чувствую прямо здесь, — подчеркнул он, когда его ладонь поднялась, чтобы прикрыть сердце, — но боль никогда не проходит, что бы я не делал.
— Потому что ты отстранился от меня, — указала я, не сводя с него пристального взгляда. — Ты расстался со мной, когда нам было больнее всего. Ты не думал о том, что это сделает с нами?
Он вздохнул, подняв руку, чтобы в отчаянии провести по темным прядям своих волос.
— Тогда ты была слишком молода для меня. Разве ты не понимаешь этого? Было неправильно прикасаться к тебе так, как я это делал. Вы были моей семьей. Твои родители приютили меня. Мне следовало держать свои гребаные руки при себе.
— Но ты этого не сделал, Ронин. В тот день на кухне все изменилось. Ты заставил меня почувствовать себя живой, как будто я стоила того риска, на который ты пошел. Та неделя, которую мы провели вместе, разожгла огонь в моей крови. С тех пор я страдала без него каждый день, — призналась я, ненавидя слезы, которые, наконец, потекли по моим щекам, не в силах их сдержать. — Ты не единственный, кому продолжает причиняться боль. Как будто ты этого не видишь, — разочарованно ответила я, вытирая щеки. — Как будто ты слеп к тому факту, что мы любим друг друга.
Он бросился ко мне, когда увидел мои слезы, и прижал меня к своей груди.
— Я не слеп к этому, Лара. Я никогда не был слепым, клянусь. — Он с трудом сглотнул, приподнимая мой подбородок. — Я помню каждую гребаную деталь о тебе: эти красивые голубые глаза, тепло твоих прикосновений, то, как ты разлетаешься на части, когда я заставляю тебя кончать, все это… запечатлелось в моей душе. В каждом моем вдохе есть частичка тебя, потому что мы две половинки одного целого.
Моргая, я пыталась осмыслить все, что он говорил.
— Я не понимаю, почему это заняло так много времени. Пару месяцев назад мне исполнилось восемнадцать.
Крошечная ухмылка промелькнула на его губах.
— Я боялся если появлюсь у твоей двери, ты не захочешь меня после стольких лет. Хочешь верь, хочешь нет, но я старался не быть эгоистом. Я хотел дать тебе наилучший шанс на счастливую жизнь без байкеров, насилия или связи со смертью Блейка. — Он погладил меня по щеке, опустив голову. — Если бы я любил тебя меньше, я мог бы постучать в твою дверь и притвориться, что все это не имеет значения, но это было невозможно, потому что я люблю тебя, Ларами. Я любил тебя столько, сколько себя помню.
— Ронин, — пролепетала я сквозь новые слезы, — я любила тебя с третьего класса и того твоего первого поцелуя.
— Черт. Я был конченым идиотом.
— Да, — согласилась я, — ты был именно таким.
Губы Ронина коснулись моих, и мои пальцы поднялись по его широким плечам обвиваясь вокруг задней части шеи. Поцелуй стал глубже, когда мир исчез, и все, что существовало, это твердость его тела, прижатого к моему, жар, исходивший от его кожи, и страсть, которой он, наконец, позволил вырваться наружу, заключив мое тело в чувственные объятия.
Мы не расставались до тех пор, пока в этом не возникла необходимость, и это было только потому, что мы оба задыхались, вцепившись друг в друга, как будто боялись, что этот момент закончится слишком рано. Ронин продолжал прижиматься своими губами к моим, проводя языком по моей нижней губе, пока его язык не проник между моими губами, и он застонал, голодный, поскольку, казалось, не мог насытиться.
Его руки опустились на мой зад, и он сжал, приподнимая меня, когда мои ноги обвились вокруг его талии, ни один из нас не хватал ртом воздух, мы дышали в унисон, когда он, спотыкаясь, направился к ближайшей двери. Я едва обратила внимание на серые стены и беспорядок на столе, где были разбросаны компьютеры и техническое оборудование.
Моя спина наткнулась на упругие пружины матраса, когда Ронин опустил мое тело вниз, упав на меня сверху и потянувшись за подолом моей рубашки. Наступила пауза, пока он смотрел на меня сверху вниз, голодная, отчаянная боль была видна в миндалевидной глубине его глаз. Наконец-то настал момент, и я ничего так не хотела, как полностью отдаться Ронину во всех отношениях.
Я взял Лару за подбородок и приподнял ее лицо немного выше, глядя вниз, в аквамариновые кристаллы ее глаз, которые остекленели от желания и потребности. Опустив голову, мой рот накрыл ее губы в нежной, проникновенной ласке.
Это было гораздо больше, чем сексуальное завоевание или удовлетворение основной потребности. Ларами заполнила всю пустоту в моей груди, оставшуюся после смерти Блейка и ухода обоих моих родителей. Пустота отступила. Она заставила меня почувствовать себя мужчиной, достойным ее привязанности и любви, и это произвело безумное, собственническое дерьмо в моем сердце и в моей голове.