Хотя Кельвин и был внешне похожим на отца, характер у него абсолютно другой. Кельвин был добрым и спокойным. Из уважения Бартоломью сейчас остался невозмутимым под пристальным, пронизывающим взглядом брата.
– Ну и дурак же ты, братец! – наконец сказал Кельвин. – Почему ты до сих пор не вернулся на маяк и не забрал ее? Она любит тебя, ты же знаешь об этом. Я знаю об этом, все знают об этом, кроме того болвана, за которым она замужем.
– Она его жена, и у меня нет права вмешиваться.
– У тебя нет права решать, что она должна и чего она не должна делать. А это как раз то, что ты делаешь. Наш отец основательно вбил в тебя свой кодекс чести. А теперь ты заставляешь всех вокруг тебя следовать тем же правилам, которые загнали тебя в холодный брак без любви на целых семь лет. То же самое ты хочешь и для Эри?
Бартоломью запустил обе руки в свои черные кудри. Его голос звучал вымученно:
– Черт возьми, Кельвин, я не знаю сам, чего я сейчас хочу! Я не знаю, что правильно, а что нет. Я только знаю, что мне не хватило смелости сказать Причарду, что я забираю у него любимую женщину.
Кельвин с отвращением закачал головой;
– Этот парень не знает разницы между любовью и тем, что удовлетворяет его похоть. Вот уже не думал, что увижу день, когда ты откажешься бороться за то, что хочешь получить.
– Ты видел этот день много лет назад, Кельвин, – ответил Бартоломью, отвернувшись. – Через два дня после свадьбы с Хестер она выставила меня из своей спальни, а я позволил ей это сделать.
Для Эри дни никогда не тянулись так долго, несмотря на то, что с отъездом Бартоломью работы ей только добавилось. Да, работы ей хватало от рассвета и до заката. Казалось, ей не будет хватать времени, чтобы думать о нем. Но только о нем и были все ее мысли. Она кормила фазанов и думала, где же он сейчас. Она опускала руку в горячую пенистую воду и вспоминала, как дрожало ее тело от его прикосновений. Она консервировала сладкий английский горошек и думала о том, какими сладкими были его поцелуи. Она полола сорняки на грядках с бобами, морковью и луком и проклинала его за то, что он не ответил на ее письмо.
Когда в этой круговерти работы она находила время выбраться с маяка, то она бежала в лес или на пляж, сопровождаемая только Аполлоном. В ее дневнике все чаще стали появляться рисунки птичьих перьев и примятых цветов. На подоконнике в кувшинчике воды хранились агаты и красно-зеленая яшма, в них играло солнце, бросая разноцветные радуги на комнату. На другом подоконнике были выложены в ряд кусочки японского стекла.
– Святой Гектор, Эри, – жаловался Причард, – почему ты не выкинешь на помойку весь этот мусор? От него песок по всей комнате.
– Пока у тебя ни в еде, ни в постели, ни в брюках еще нет песка. Так что тебе не на что жаловаться.
– Если так и дальше пойдет, так ты весь дом завалишь этим. Пройти будет невозможно, – пробурчал он, обидевшись на ее слова. – Ну хоть ракушки выброси. Не могу и представить даже, зачем ты их вообще собираешь!
Она посмотрела на ракушки, напоминавшие ей крошечные китайские шляпки, на трещинки и выступы, покрывающие их. Кроме ракушек на столе лежали древние окаменелости, голыши и кусочки дерева, которые море сделало гладкими и ровными. Еще какие-то безделушки были расставлены на полке. Эри обвела их взглядом и ничего не ответила. Он никогда не сможет понять ту красоту, которую она видит во всех этих обычных, на первый взгляд, вещах.
Но все красота мира не могла заполнить пустоту в ее сердце, которая поселилась там после того, как Бартоломью ушел. Теперь она ждала только одного – когда прибудет его смена. Поскольку сейчас у Причарда и Сима дел было полно, она не могла их бросить. А когда прибудет замена Бартоломью и им не нужно будет дополнительно дежурить, то они сами смогут готовить себе еду и стирать свои вещи. Тогда она соберет свои вещи, вытерпит ужас поездки на лодке в Тилламук и отправится искать Бартоломью. Тогда, что бы он ни говорил, она не позволит ему снова покинуть ее.
Из своего любимого угла салуна «Соленый глаз» Бартоломью смотрел, как на берег сходили пассажиры только что пришвартовавшегося маленького кораблика из Астории. Он кивнул Питу Мадоксу, Эду Фишбокеру и жене Эда, которые издали поприветствовали его. В другой раз он бы пригласил их пропустить по рюмке, но сейчас они наверняка станут интересоваться причинами его ухода с маяка. А отвечать на их расспросы у него не было ни малейшего желания.
Макс Хеннифи подошел к Бартоломью.
– Видишь кого-нибудь, кто выглядел бы как твоя потенциальная смена?
– Пока нет.
Бартоломью прислонился к стене и допил последний глоток пива из бокала. Это был уже третий бокал с утра. Но и он так и не помог Бартоломью избавиться от ощущения ада, с которым он утром проснулся. Не говоря больше ни слова, Макс взял пустой бокал и пошел к стойке.
