— Вот эта штука, которую он туда всунул. — Моторист оттеснил толпу и показал кусок обугленного, искореженного металла.
— Да? Что это?
— Будь я проклят, если я знаю. Горячее! Черт!
Кфир-р-р-р-ф. С-с-с-с.(Как красный зрачок в глазах темноты, уголек кружился и увеличивался, и в центре его горело белое пламя).— Пятьсот пятьдесят вольт! Думаете, он поджарился?
— Да. Боже! Что же еще!
— Ух! — пыхтел полисмен, массируя спину ребенка.
Кфир-р-р-р-ф! С-с-с-с.— Эй, мистер, может он просто упал на эту железку?
— Ну, конечно, так и было!
— Это вина компании!
— Балда, как же он мог упасть на нее? — злобно набросился на них моторист.
— Конечно мог! Запросто!
— Но она торчала! Он ее воткнул!
— Он подаст в суд, не беспокойся!
— Назад, вы!
Кфир-р-р-р-ф! С-с-с.(И в белом, морозном пламени внутри красного зрачка, маленькая фигурка скользила по заброшенной улице, через трещины на асфальте, и над головой жужжали тугие зимние провода...Жужжали, соединяя небо с землей).Кфир-р-р-р-ф! С-с-с.(И мужчина с буксира, с волосами под мышками, свисал со столба среди проводов, и его белая майка ярко горела.Он улыбался и свистел, и с каждой нотой желтые птицы взлетали на крышу).— Посмотри, живой ли он?
— Да, жив ли?
— Где у него ожог?
— Говорят, — нога.
— У-ух!
(Человек в проводах шевельнулся.Провода зазвенели. Золотое облако беспечных птиц заполнило небо).У-ух!
(Кланг!
Молочные ящики звякали. Прыгая, он приближался. С крыши на крышу, через улицы, через аллеи, отец парил с легкостью пера.
Он поставил свои ящики и остановился, как бы ища чего-то).
— У-ух!
(Молоток! Молоток! Он махал им, и тот щелкал, как кнут.Птицы пропали. Ужас наполнил воздух).— У-ух!
— Тяжелая работа!
— Ох! Помоги ему Бог!
— А парень, как мертвый.
(А вокруг него камни до самого горизонта, в вихрящейся тьме, точно лица, застывшие в ужасе).— У-ух!
(Молоток кружился и свистел над головой.Двери медленно открылись,на волнах темноты выплыл гроби начал расти, осыпаемый дождем конфетти...).— У-ух!
(Человек в проводах извивался и стонал.Его тоненькие, розовые кишки выползали у него между пальцев.Давид коснулся его губ. Пальцы покрылись сажей. Грязно. С криком он повернулся, чтобы бежать,схватился за колесо тележки, чтобы забратьсяна нее.Но в колесе не было спиц — только зубчики, как на шестеренке от часов. Он снова крикнул и ударил кулаком в желтый диск...).— У-ух!
Кфир-р-р-рф! С-с-с-с.— Ты видал?
— Видал? Издалека, с Двенадцатой!
— А я даже из нашего дома видел!
— А я стоял в подвале, и как блеснет!
— Пятьсот пятьдесят вольт!
(Как будто на петлях поднялись пустые, огромные зеркала и стали лицом к лицу.
Между ними развернулся коридор, уходящий в ночь...)
— У-ух! Мне кажется, он — еврейчик.
— Да, я сразу и не заметил.
— Бедняга.
— У-ух!
("Ты!" Сквозь свист молотка прогремел голос отца. "Ты!"Давид плача приблизился к стеклу, заглянул внутрь. Но его не было там, даже в самом последнем и маленьком из бесконечных зеркал. Там была стена хедера...)— У-ух!
