В воскресенье — это был ясный воскресный день перед самыми выборами — отец встал из-за стола после завтрака и отбыл из дому, пробормотав что-то насчет предвыборного собрания. Тетка ворчала по поводу его внезапного интереса к политическим кандидатам и с желчью в голосе назвала истинную причину его ухода: Натан (как они теперь звали Стерновича) должен был навестить ее, и отец ушел, чтобы избежать встречи. Этот поступок, — добавила она язвительно, — очень великодушен, хотя отец не желал того, и она весьма благодарна ему, поскольку она не видит причин навязывать бедному Стерновичу его угрюмое присутствие. Таким образом, заключила она, ликуя, отец, стремясь оскорбить ее, оказал ей услугу. Но теперь, когда он это сделал, она от всей души желала, чтобы он, куда б он там ни пошел, сломал себе ногу. На возмущенный возглас матери тетка снисходительно возразила, что, если б он не был единственной опорой семьи, она бы молилась, чтоб он сломал себе обе ноги. Вот! И она пустилась в свои обычные расспросы, почему мать вышла замуж за такого малахольного.
— Он когда-нибудь услышит тебя, сестра, и тебе это дорого обойдется, — предупредила мать.
— Могу даже головой платить, — ответила тетка вызывающе, — пусть знает, что я о нем думаю.
— Он знает. Думаешь, у него мало было времени, чтоб выяснить это? И сказать по чести, я так устала разнимать вас! Пусть уж Альберт поступает так, как ему вздумается, но ты — ты могла бы иногда подумать и обо мне. Пусть в доме будет мир. Ты выходишь замуж и долго здесь не задержишься. Зачем же эти последние дни превращать в ад?
— Только не для меня! — тетка гордо вскинула свою рыжую голову, — он больше не ударит меня о стену! Я выцарапаю ему глаза!
Мать пожала плечами:
— Зачем искушать его?
— Ах, я прямо заболею от твоей мягкости. Насыплю ему яду в кофе, вот я что сделаю.
Тревожный взгляд матери упал на Давида, смотревшего на тетку со страхом и восторгом. Тетка тоже заметила взгляд Давида и добавила громогласно:
— И сделаю! Пусть слышит меня! Я не боюсь!
— Но, Берта, я боюсь! Ты не должна говорить такие вещи при... ах! — она запнулась. — Хватит, Берта, — и, повернувшись к Давиду: — Ты пойдешь гулять, мой хороший?
— Сейчас, мама, — ответил он. Но слишком уж он был восхищен теткиной смелостью, чтобы сразу же уйти.
Тетка произнесла несколько фраз по-польски. К удивлению Давида, эти непонятные слова задели мать. Она вскинулась и непривычно резко крикнула:
— Это ерунда, Берта!
— А! Теперь ты сердишься? — Прядки рыжих волос соскользнули на теткин сморщенный нос.
— Да! Я прошу прекратить!
— Боже праведный! Гляньте-ка! Она умеет сердиться! Но, послушай, ведь и я имею право на это. Я живу с тобой шесть месяцев. Шесть месяцев я тебе рассказываю все, а что ты рассказала мне? Ничего! Я уже не ребенок! Я выхожу замуж. Мне уже не четырнадцать лет, как было тогда. Ты не доверяешь мне? Что, я не смогу понять? А-аа-ах! — она сокрушенно вздохнула, — если бы двойняшки не умерли, они бы к тому времени были уже достаточно взрослыми, чтобы все видеть и знать. Тогда бы я тоже знала, да?
— Я не хочу об этом говорить. Это было слишком давно. Это слишком больно. И мне некогда.
— Ба-а! — тетка упала на стул, — теперь у тебя нет времени. Я так и думала. Сначала... — она вдруг перешла на польский, — ну хорошо. Тебя можно было простить. Потом... — опять непонятные слова, — потом... так я и знала. Ну и храни это при себе! Я выйду замуж, так и не узнав, — она замолчала, мрачно глядя в окно.
Мать тоже молчала и смотрела в другое окно на темные крыши и кирпичные трубы.
"В чем дело! — удивлялся Давид. — Что значили эти польские слова, которые так разозлили мать?" Он догадывался, что они были связаны с туманными намеками, которые он слышал раньше и которые так волновали и пугали его. Может быть, ему лучше не знать, что они значат. А то опять все изменится в его жизни. Может быть, лучше уйти, пока они молчат.
— Посмотри, Давид! — не вставая со стула, тетка вытянула шею, чтобы видеть улицу, — иди сюда, посмотри, что за ящик они тащат.
Давид приблизился к окну и выглянул. По темной улице, внизу, толпа мальчиков разного возраста, бранясь и колотя друг друга, волокла большой ящик вдоль канавы.
— Чего это они визжат? — спросила тетка. — Что это за дрова? Чьи они?
— Ничьи, — успокоил он ее. — Это — "выборные дрова".
— Что значит "выборные дрова"?
— Они сожгут их в день выборов. Они всегда разводят большой-большой костер в этот день.
Мать повернулась от своего окна:
— Я видела это в Браунсвилле, на пустырях. Такой здесь обычай. Жечь костры в день, когда выборы. Это будет во вторник. У Натана есть гражданство, Берта?
— Конечно! — тетка никак не могла успокоиться. — Вот еще!
Увидев выражение безысходности на лице матери, Давид опять решил идти.
— А почему они тащат это сейчас? — тетка повернулась к нему недовольно. — Они что, хотят заранее все сжечь?
— Нет. Они это спрячут. А то вчера пришел большой Дядя с телегой и все забрал.
