Уравновешенный человек, интересующийся только одной узкой отраслью науки, отправился бы домой, чтобы набраться сил для следующего дня. Но передо мной на два десятка миль гладко расстилалось побережье, а бриз дул с силой, достаточной для того, чтобы отгонять песчаных мух. Отдельные тусклые зарницы сверкали далеко на юго–востоке, и было ясно, что проходившие на безопасном от нас расстоянии грозовые тучи разразились ливнями где‑то далеко в море. Зачем же идти обратно? По–прежнему оставалась возможность встретить одинокую зеленую черепаху, а биссы и кожистые прибывали все время. Еще не наступил сезон для дозорных, берег был пуст, а из ближайшего леса всегда мог появиться какой- нибудь любитель поживиться яйцами. И вообще, если есть берег, по которому можно идти, вы всегда услышите от меня подобные рассуждения. Ночные прогулки по дикому тропическому берегу — предел моих желаний.
Я спросил Чепе, хочет ли он вернуться — ведь если вы замышляете хождение темной ночью по берегу; то должны быть уверены в своем спутнике.
― Очень уж хорошо ночью на берегу, — сказал он.
Думаю, что от Пуэрто–Лимона до Колорадо–Бар не найдется ни одного молодого человека, который согласился бы участвовать в подобной прогулке без обусловленного вознаграждения, да еще в субботний вечер, когда привезен и открыт бидон с guaro. Видимо, тоска по родине помогла Чепе предугадать в прогулке нечто приятное. А у латиноамериканского индейца тоска по родине — серьезный недуг.
Я принялся расспрашивать Чепе о родном доме и обо всем, что с ним связано: о семье и урожае, о девушках и заработках. Задавая вопросы, я как бы делил с ним тоску и вспоминал предрассветный запах стелющегося дыма, полуденную песню ветра в вершинах сосен над вьючными тропами, далекий вопль хохочущего ястреба, маленькую, крытую черепицей хижину, стоящую на склоне холма возле красного, как разрез раны, участка обработанной земли или рядом со спрятанной от глаз бухточкой.
С того момента, как Чепе узнал, что я жил в горах и бывал в столь родном ему Окотале, он в своеобразно сдержанной форме стал обо мне заботиться. Сегодня, в субботний вечер, особенно остро нуждаясь в сочувствии, он был готов нести мой мешок хоть на край света, если бы только мне понадобилось туда идти.
― Здесь на субботние вечеринки собираются только эти дикие москито, — сказал он.
И вы должны понять, почему на здешнем побережье так плохи субботние вечера. Субботу празднуют и здесь и дома, и тут и там одинаковые предметы бутафории, те же нарядные костюмы, но дух веселья совершенно иной. Guaro, девушки и гитары фигурируют и здесь и там — в Окотале, но между ними нет и тени сходства.
Поймите, какие возможности представились Чепе в этот спокойный субботний вечер, как понеслись его думы через равнины и цепи гор туда, в совсем иное место, где сегодня также льется рекой еженедельное guaro, где тщательно умывшиеся мужчины собираются в кабачках или сидят группами на перекрестках трои и иод деревьями на обочинах пыльных дорог, пьют guaro, посматривают на девушек и судачат о них.
Здесь тоже в кабачках и под деревьями слышатся гитары, но звучат они совсем иначе.
В руках индейцев москито, говорил Чепе, они походят больше на негритянские скрипки «джуба», чем на гитары. А эти дикие джиги, эти стенания расслабленных струн, этот ритм мелодии, отбиваемый грохочущим большим барабаном, и смехотворная трескотня в интервалах! Чепе ни в грош не ставил чарующую музыку москито, не находил в ней ничего хорошего или приятного, и разговор о ней доводил его до слез. В родных краях звучат мексиканские гитары, там шесть струн широким потоком источают сладость меда, или вспыхивают разноцветными огнями, или стонут и шепчут о радостях и горестях индейцев. Одна за другой звучат corrido[101] и страстные, волнующие мелодии huapango[102]. И хотя гитары совсем такие же, как здесь, говорят они совершенно по-другому.
Увлеченный рассказами Чепе, которого тоска по родине заставляла переходить от одной темы к другой, я не сразу заметил человеческую фигуру, маячившую рядом с нами у кромки воды. Включив фонарь, я осветил молодого метиса — он медленно брел по колено в воде и держал в руках моток лиановой веревки. Конец веревки уходил далеко в море, куда‑то за набегавшую приливную волну. Пока я пытался определить, в чем дело, Чепе окликнул человека.
― Что он делает? Ловит рыбу? — спросил я.
― Sabe[103], — ответил он.
Тогда я громко приветствовал человека:
― Будьте любезны сказать, что у вас привязано к веревке?
― Tortuga[104], — ответил он. — Вернее, carey[105]. Очень большая бисса.
― Что вы намерены с ней делать?
― Я намерен ее съесть.
― Я спрашиваю, зачем вы ее привязали? Какой смысл стоять в воле и держать веревку с привязанной черепахой?
― Разве для вас в новинку такой способ перевозки пойманных черепах?
― Для меня это новость, — сказал я и посмотрел на Чепе: — А для вас?
― Для меня тоже.
― В таком случае, — сказал человек, — я могу показать, как это делается. Это очень практично. Я не буду вытаскивать carey, а вы смотрите…
