Так было, так есть и так будет всегда:Нас женщина вводит в стихи, в города…Помедлила. Тихо спросила — Начнем?..Но только не спрашивайте ни о чем!..И если мы с вами за Ригу взялись,—Пойдемте сначала на улицу Пилс.И я подчинился, пошел за ней вслед,Ступая на плиты неведомых лет.И прежде чем нам в переулок войти,Она выбирала подходы, пути.Где улица уже, где зданьям тесней,Казалось, меняется почерк теней.Где в небо острее вонзается шпиль —Загадочней ржавчина, внятнее пыль.И медное двери старинной кольцоПорою значительней, чем лицо.Входила под своды, и сквозь полумракВека подавали какой-то свой знакЕй лично, и воздух казался сырей.В едва уловимом движенье ноздрейЗагадка ее нетерпенья проста:И жадною может быть доброта.Ей в лестнице каждый был нужен уступ.Хоть каменный дворик был красками скуп.На стену взглянув, обмирала она…А мне-то казалось, стена как стена…Конечно, я не был совсем бестолков,Хоть смутно, но видел я шрамы веков,Но слышать (ей запахи были слышны)Сырое поветрие тишины…Хоть горько признаться, — но я не умел.…У ней же и камень свой голос имел.…О, камни! Хоть камни истории вы,Ничто вы без женщины этой. Мертвы.IIОтзывчивее то, что с виду строгоПред музыкою, как перед венцом.И женщина, не верящая в бога,И вовсе не с молитвенным лицом,Не торопясь, в воскресный день июняВ полдневный час вошла со мной, в собор.Ведь день вели мы молча разговор.Всю Ригу исходили наканунеИ поняли, что наша близость в том,Что в самом незаметном и простомОдновременно, для других незримо,Нас поражал один и тот же ток,Где все равно, от Риги и до Рима,Была бы музыка — всему исток.<p>«Твою игру я слушаю…»</p>Твою игру я слушаю,В твое лицо гляжу —Беспечною, воздушноюТебя не нахожу.Кто легким быть обяжется,Окажется ничем.Гордись такою тяжестью:Она дана не всем.<p>«Когда уже ничто не растревожит…»</p>
«Разве вы работаете?..
Вы же только слушаете музыку…»
Слова одного знакомогоКогда уже ничто не растревожит,Остынет память. Угли не раздуть.Дать искру только музыка и может.Былое только музыке вернуть.Ни дерзости у зренья, ни размаха.И многое затмилось навсегда.Но вспышка Моцарта, подсказка Баха —И оживают лица и года.И вновь передо мною ваши лица,И голоса звучат наперебой,Друзья литинститутцы и ифлийцы,И сверстницы, что вышли в первый бой.О сверстницы! богини поколенья!Вам, жизнь отдавшим, имя — легион.Но там, где музыка, — там нет забвенья.Звучит бессмертье — музыка времен.«Аве Мария» Баха льется в душу…И ничего не делал. Я молчал.Я ничего не делал. Только слушал.И музыке, как смог, так отвечал.<p>МУЗЫКА</p>
